еперь мысль о князе вдруг стала ей слишком не по нутру,
собственно потому, что сбивала ее с толку. Тут предстоял вопрос, который
надо было немедленно разрешить; но не только разрешить его нельзя было, а
даже и вопроса-то бедная Лизавета Прокофьевна не могла поставить пред собой
в полной ясности, как ни билась. Дело было трудное: хорош или не хорош
князь? Хорошо все это или не хорошо? Если не хорошо (что несомненно), то чем
же именно не хорошо? А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то
чем же опять хорошо?" Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется,
прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь "ей богу, и
ему что-то в этом же роде все это время мерещилось, нет, нет и вдруг как
будто и померещится!" Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги,
но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять
говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных
мыслей: "Ведь в сущности что ж?..." (Умолчание.) "Конечно, все это очень
странно, если только правда, и что он не спорит, но..." (Опять умолчание.)
"А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей богу,
чудеснейший парень, и... и, и - ну, наконец, имя же, родовое наше имя, все
это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в
унижении, в глазах света, то-есть, смотря с этой тонки зрения, то-есть,
потому... конечно, свет; свет есть свет; но все же и князь не без состояния,
хотя бы только даже и некоторого. У него есть... и... и... и..."
(Продолжительное умолчание и решительная осечка.) Выслушав супруга, Лизавета
Прокофьевна вышла из всяких границ.
По ее мнению, все происшедшее было "непростительным и даже преступным
вздором, фантастическая картина глупая и нелепая!" Прежде всего уж то, что
"этот князишка - больной идиот, второе - дурак, ни света не знает, ни места
в свете не имеет: кому его покажешь, куда приткнешь? демократ какой-то
непозволительный, даже и чинишка-то нет, и... и... и... что скажет
Белоконская? Да и такого ли, такого ли мужа воображали и прочили мы Аглае?"
Последний аргумент, был, разумеется, самый главный. Сердце матери дрожало от
этого помышления, кровью обливалось и слезами, хотя в то же время что-то и
шевелилось внутри этого сердца, вдруг говорившее ей: "а чем бы князь не
такой какого вам надо?" Ну, вот эти-то возражения собственного сердца и были
всего хлопотливее для Лизаветы Прокофьевны.
Сестрам Аглаи почему-то понравилась мысль о князе; даже казалась не
очень и странною; одним словом, они вдруг могли очутиться даже совсем на его
стороне. Но обе они решились молчать. Раз навсегда замечено было в
семействе, что чем упорнее и настойчивее возрастали иногда, в каком-нибудь
общем и спорном семейном пункте, возражения и отпоры Лизаветы Прокофьевны,
тем более это могло служить для всех признаком, что она, может быть, уж и
соглашается с этим пунктом. Но Александре Ивановне нельзя было, впрочем,
совершенно умолкнуть. Давно уже признав ее за свою советницу, мамаша
поминутно призывала ее теперь и требовала ее мнений, а главное -
воспоминаний, то-есть: "как же это все случилось? Почему этого никто не
видал? Почему тогда не говорили? Что означал тогда этот скверный "бедный
рыцарь"? Почему она одна, Лизавета Прокофьевна, осуждена обо всех
заботит
собственно потому, что сбивала ее с толку. Тут предстоял вопрос, который
надо было немедленно разрешить; но не только разрешить его нельзя было, а
даже и вопроса-то бедная Лизавета Прокофьевна не могла поставить пред собой
в полной ясности, как ни билась. Дело было трудное: хорош или не хорош
князь? Хорошо все это или не хорошо? Если не хорошо (что несомненно), то чем
же именно не хорошо? А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то
чем же опять хорошо?" Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется,
прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь "ей богу, и
ему что-то в этом же роде все это время мерещилось, нет, нет и вдруг как
будто и померещится!" Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги,
но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять
говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных
мыслей: "Ведь в сущности что ж?..." (Умолчание.) "Конечно, все это очень
странно, если только правда, и что он не спорит, но..." (Опять умолчание.)
"А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей богу,
чудеснейший парень, и... и, и - ну, наконец, имя же, родовое наше имя, все
это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в
унижении, в глазах света, то-есть, смотря с этой тонки зрения, то-есть,
потому... конечно, свет; свет есть свет; но все же и князь не без состояния,
хотя бы только даже и некоторого. У него есть... и... и... и..."
(Продолжительное умолчание и решительная осечка.) Выслушав супруга, Лизавета
Прокофьевна вышла из всяких границ.
По ее мнению, все происшедшее было "непростительным и даже преступным
вздором, фантастическая картина глупая и нелепая!" Прежде всего уж то, что
"этот князишка - больной идиот, второе - дурак, ни света не знает, ни места
в свете не имеет: кому его покажешь, куда приткнешь? демократ какой-то
непозволительный, даже и чинишка-то нет, и... и... и... что скажет
Белоконская? Да и такого ли, такого ли мужа воображали и прочили мы Аглае?"
Последний аргумент, был, разумеется, самый главный. Сердце матери дрожало от
этого помышления, кровью обливалось и слезами, хотя в то же время что-то и
шевелилось внутри этого сердца, вдруг говорившее ей: "а чем бы князь не
такой какого вам надо?" Ну, вот эти-то возражения собственного сердца и были
всего хлопотливее для Лизаветы Прокофьевны.
Сестрам Аглаи почему-то понравилась мысль о князе; даже казалась не
очень и странною; одним словом, они вдруг могли очутиться даже совсем на его
стороне. Но обе они решились молчать. Раз навсегда замечено было в
семействе, что чем упорнее и настойчивее возрастали иногда, в каком-нибудь
общем и спорном семейном пункте, возражения и отпоры Лизаветы Прокофьевны,
тем более это могло служить для всех признаком, что она, может быть, уж и
соглашается с этим пунктом. Но Александре Ивановне нельзя было, впрочем,
совершенно умолкнуть. Давно уже признав ее за свою советницу, мамаша
поминутно призывала ее теперь и требовала ее мнений, а главное -
воспоминаний, то-есть: "как же это все случилось? Почему этого никто не
видал? Почему тогда не говорили? Что означал тогда этот скверный "бедный
рыцарь"? Почему она одна, Лизавета Прокофьевна, осуждена обо всех
заботит