родадут меня в несчастии!" Я
зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши
смешались. "Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!" прорыдал я
ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: "Ты напомнил мне о третьем
сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!" Тут же сел и написал
то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.
- Вы сделали прекрасно, - сказал князь; - среди злых мыслей, вы навели
его на доброе чувство.
- Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, "сообразно с
собственным вашим сердцем! - восторженно вскричал генерал, и, странно,
настоящие слезы заблистали в глазах его. - Да, князь, да, это было великое
зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж и уж, конечно, разделил
бы с ним "знойный остров заточенья", но увы! судьбы наши разделились! Мы
разошлись: он - на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби,
вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего
его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну
муштровку, грубость товарищей и... Увы! Все пошло прахом! "Я не хочу тебя
отнять у твоей матери и не беру с собой!" сказал он мне в день ретирады, "но
я желал бы что-нибудь для тебя сделать". Он уже садился на коня: "Напишите
мне что-нибудь в альбом моей сестры, на память", произнес я, робея, потому
что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом:
"Каких лет твоя сестра?" - спросил он меня, уже держа перо. - "Трех лет", -
отвечал я. - "Petite fille alors". И черкнул в альбом: "Ne mentez jamais!"
"Napolйon, votre ami sincйre". Такой совет и в такую минуту, согласитесь,
князь!
- Да, это знаменательно.
- Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю жизнь провисел у
сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее - умерла в
родах; где он теперь - не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как
задержал я вас, князь! Это непростительно.
Генерал встал со стула.
- О, напротив! - промямлил князь: - вы так меня заняли и... наконец...
это так интересно; я вам так благодарен!
- Князь! - сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими
глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно
ошеломленный какою-то внезапною мыслью: - князь! Вы до того добры, до того
простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю
на вас; о, благослови вас бог! Пусть жизнь ваша начнется и процветет... в
любви. Моя же кончена! О, простите, простите!
Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения князь
не мог усомниться. Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего
успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда
лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на
самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им
не верят, да и не могут верить. В настоящем положении своем, старик мог
опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании
к нему, оскорбиться. "Не хуже ли я сделал, что довел его до такого
вдохновения?" - тревожился князь, и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно,
минут на десять. Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял,
что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было
зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши
смешались. "Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!" прорыдал я
ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: "Ты напомнил мне о третьем
сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!" Тут же сел и написал
то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.
- Вы сделали прекрасно, - сказал князь; - среди злых мыслей, вы навели
его на доброе чувство.
- Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, "сообразно с
собственным вашим сердцем! - восторженно вскричал генерал, и, странно,
настоящие слезы заблистали в глазах его. - Да, князь, да, это было великое
зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж и уж, конечно, разделил
бы с ним "знойный остров заточенья", но увы! судьбы наши разделились! Мы
разошлись: он - на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби,
вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего
его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну
муштровку, грубость товарищей и... Увы! Все пошло прахом! "Я не хочу тебя
отнять у твоей матери и не беру с собой!" сказал он мне в день ретирады, "но
я желал бы что-нибудь для тебя сделать". Он уже садился на коня: "Напишите
мне что-нибудь в альбом моей сестры, на память", произнес я, робея, потому
что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом:
"Каких лет твоя сестра?" - спросил он меня, уже держа перо. - "Трех лет", -
отвечал я. - "Petite fille alors". И черкнул в альбом: "Ne mentez jamais!"
"Napolйon, votre ami sincйre". Такой совет и в такую минуту, согласитесь,
князь!
- Да, это знаменательно.
- Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю жизнь провисел у
сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее - умерла в
родах; где он теперь - не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как
задержал я вас, князь! Это непростительно.
Генерал встал со стула.
- О, напротив! - промямлил князь: - вы так меня заняли и... наконец...
это так интересно; я вам так благодарен!
- Князь! - сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими
глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно
ошеломленный какою-то внезапною мыслью: - князь! Вы до того добры, до того
простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю
на вас; о, благослови вас бог! Пусть жизнь ваша начнется и процветет... в
любви. Моя же кончена! О, простите, простите!
Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения князь
не мог усомниться. Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего
успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда
лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на
самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им
не верят, да и не могут верить. В настоящем положении своем, старик мог
опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании
к нему, оскорбиться. "Не хуже ли я сделал, что довел его до такого
вдохновения?" - тревожился князь, и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно,
минут на десять. Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял,
что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было