ддакнул князь.
- Собственно нам неизвестно с какими именно предложениями он писал, но
писал каждый день, каждый час, и письмо за письмом! Волновался ужасно.
Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я любил его!):
"Попросите, попросите прощения у императора Александра!" закричал я ему.
То-есть, мне надо бы было выразиться: "Помиритесь с императором
Александром", но как ребенок, я наивно высказал всю мою мысль. "О, дитя мое!
- отвечал он, - он ходил взад и вперед по комнате, - о, дитя мое! - он как
бы не замечал тогда, что мне десять лет, и даже любил разговаривать со мной.
- О, дитя мое, я готов целовать ноги императора Александра, но зато королю
Прусскому, но зато Австрийскому императору, о, этим вечная ненависть и...
наконец... ты ничего не смыслишь в политике!" - Он как бы вспомнил вдруг с
кем говорит и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Ну, опиши я эти
все факты, - а я бывал свидетелем и величайших фактов, - издай я их теперь,
и все эти критики, все эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии
и... нет-с, слуга покорный!
- Насчет партий вы, конечно, справедливо заметили, и я с вами согласен,
- тихо ответил князь, капельку помолчав, - я вот тоже очень недавно прочел
книгу Шарраса о Ватерлосской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и
специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но
проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы
можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других
кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж
нехорошо в таком серьезном сочинении, потому что это дух партии. Очень вы
были заняты тогда вашею службой у... императора?
Генерал был в восторге. Замечание князя своею серьезностью и
простодушием рассеяло последние остатки его недоверчивости.
- Шаррас! О, я был сам в негодовании! Я тогда же написал к нему, но...
я собственно не помню теперь... Вы спрашиваете, занят ли я был службой? О,
нет! Меня назвали камер-пажом, но я уже и тогда не считал это серьезным. При
том же Наполеон очень скоро потерял всякую надежду приблизить к себе
русских, и уж, конечно, забыл бы и обо мне, которого приблизил из политики,
если бы... если б он не полюбил меня лично, я смело говорю это теперь. Меня
же влекло к нему сердце. Служба не спрашивалась: надо было являться иногда
во дворец и... сопровождать верхом императора на прогулках, вот и все. Я
ездил верхом порядочно. Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали
Даву, я, мамелюк Рустан...
- Констан, - выговорилось с чего-то вдруг у князя.
- Н-нет, Констана тогда не было; он ездил тогда с письмом... к
императрице Жозефине; но вместо него два ординарца, несколько польских
улан... ну, вот и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов,
которых Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность,
расположение войск, советоваться... Всего чаще находился при нем Даву, как
теперь помню: огромный, полный, хладнокровный человек в очках, с странным
взглядом. С ним чаще всего советовался император. Он ценил его мысли. Помню,
они совещались уже несколько дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто
даже спорили; наконец. Наполеон как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в
кабинете, я третий, почти не замеченный ими. Вдруг взгляд Нап
- Собственно нам неизвестно с какими именно предложениями он писал, но
писал каждый день, каждый час, и письмо за письмом! Волновался ужасно.
Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я любил его!):
"Попросите, попросите прощения у императора Александра!" закричал я ему.
То-есть, мне надо бы было выразиться: "Помиритесь с императором
Александром", но как ребенок, я наивно высказал всю мою мысль. "О, дитя мое!
- отвечал он, - он ходил взад и вперед по комнате, - о, дитя мое! - он как
бы не замечал тогда, что мне десять лет, и даже любил разговаривать со мной.
- О, дитя мое, я готов целовать ноги императора Александра, но зато королю
Прусскому, но зато Австрийскому императору, о, этим вечная ненависть и...
наконец... ты ничего не смыслишь в политике!" - Он как бы вспомнил вдруг с
кем говорит и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Ну, опиши я эти
все факты, - а я бывал свидетелем и величайших фактов, - издай я их теперь,
и все эти критики, все эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии
и... нет-с, слуга покорный!
- Насчет партий вы, конечно, справедливо заметили, и я с вами согласен,
- тихо ответил князь, капельку помолчав, - я вот тоже очень недавно прочел
книгу Шарраса о Ватерлосской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и
специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но
проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы
можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других
кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж
нехорошо в таком серьезном сочинении, потому что это дух партии. Очень вы
были заняты тогда вашею службой у... императора?
Генерал был в восторге. Замечание князя своею серьезностью и
простодушием рассеяло последние остатки его недоверчивости.
- Шаррас! О, я был сам в негодовании! Я тогда же написал к нему, но...
я собственно не помню теперь... Вы спрашиваете, занят ли я был службой? О,
нет! Меня назвали камер-пажом, но я уже и тогда не считал это серьезным. При
том же Наполеон очень скоро потерял всякую надежду приблизить к себе
русских, и уж, конечно, забыл бы и обо мне, которого приблизил из политики,
если бы... если б он не полюбил меня лично, я смело говорю это теперь. Меня
же влекло к нему сердце. Служба не спрашивалась: надо было являться иногда
во дворец и... сопровождать верхом императора на прогулках, вот и все. Я
ездил верхом порядочно. Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали
Даву, я, мамелюк Рустан...
- Констан, - выговорилось с чего-то вдруг у князя.
- Н-нет, Констана тогда не было; он ездил тогда с письмом... к
императрице Жозефине; но вместо него два ординарца, несколько польских
улан... ну, вот и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов,
которых Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность,
расположение войск, советоваться... Всего чаще находился при нем Даву, как
теперь помню: огромный, полный, хладнокровный человек в очках, с странным
взглядом. С ним чаще всего советовался император. Он ценил его мысли. Помню,
они совещались уже несколько дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто
даже спорили; наконец. Наполеон как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в
кабинете, я третий, почти не замеченный ими. Вдруг взгляд Нап