n bien eveillй! Qui est ton pиre?" Я тотчас отвечал ему, почти
задыхаясь от волнения: "генерал, умерший на полях своего отечества". "Le
fils d'un boyard et d'un brave pardessus le marchй! J'aime les boyards.
M'aimes-tu petit?" На этот быстрый вопрос я также быстро ответил: русское
сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого
человека!" То-есть, собственно не помню, буквально ли я так выразился... я
был ребенок... но смысл наверно был тот! Наполеон был поражен, он подумал и
сказал своей свите: "я люблю гордость этого ребенка! Но если все русские
мыслят, как это дитя, то..." он недоговорил и вошел во дворец. Я тотчас же
вмешался в свиту и побежал за ним. В свите уже расступались предо мной и
смотрели на меня как на фаворита. Но все это только мелькнуло... Помню
только, что, войдя в первую залу, император вдруг остановился пред портретом
императрицы Екатерины, долго смотрел на него в задумчивости и наконец
произнес: "Это была великая женщина!" и прошел мимо. Чрез два дня меня все
уже знали во дворце и в Кремле, и звали "le petit boyard". Я только ночевать
уходил домой. Дома чуть с ума не сошли. Еще чрез два дня умирает камер-паж
Наполеона, барон де-Базанкур, не вынесший похода. Наполеон вспомнил обо мне;
меня взяли, привели, не объясняя дела, примерили на меня мундир покойного,
мальчика лет двенадцати, и когда уже привели меня в мундире к императору, и
он кивнул на меня головой, объявили мне, что я удостоен милостью и
произведен в камер-пажи его величества. Я был рад, я действительно
чувствовал к нему, и давно уже, горячую симпатию... ну, и кроме того,
согласитесь, блестящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил
в темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые пуговицы,
красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высокий, стоячий, открытый
воротник, шитый золотом, шитье на фалдах; белые лосинные панталоны в
обтяжку, белый шелковый жилет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во
время прогулок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие
ботфорты. Хотя положение было не блестящее и предчувствовались уже огромные
бедствия, но этикет соблюдался по возможности, и даже тем пунктуальнее, чем
сильнее предчувствовались эти бедствия.
- Да, конечно... - пробормотал князь, почти с потерянным видом, - ваши
записки были бы... чрезвычайно интересны.
Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказывал Лебедеву,
и передавал, стало быть, плавно; но тут опять недоверчиво покосился на
князя.
- Мои записки, - произнес он с удвоенною гордостью, - написать мои
записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите, мои записки уже
написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть, когда засыплют мне глаза
землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки,
не по литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов,
которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но тем паче: как
ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню "великого
человека"! Я слышал по ночам стоны этого "великана в несчастии", он не мог
совеститься стонать и плакать пред ребенком, хотя я уже и понимал, что
причина его страданий - молчание императора Александра.
- Да, ведь он писал письма... с предложениями о мире... - робко
по
задыхаясь от волнения: "генерал, умерший на полях своего отечества". "Le
fils d'un boyard et d'un brave pardessus le marchй! J'aime les boyards.
M'aimes-tu petit?" На этот быстрый вопрос я также быстро ответил: русское
сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого
человека!" То-есть, собственно не помню, буквально ли я так выразился... я
был ребенок... но смысл наверно был тот! Наполеон был поражен, он подумал и
сказал своей свите: "я люблю гордость этого ребенка! Но если все русские
мыслят, как это дитя, то..." он недоговорил и вошел во дворец. Я тотчас же
вмешался в свиту и побежал за ним. В свите уже расступались предо мной и
смотрели на меня как на фаворита. Но все это только мелькнуло... Помню
только, что, войдя в первую залу, император вдруг остановился пред портретом
императрицы Екатерины, долго смотрел на него в задумчивости и наконец
произнес: "Это была великая женщина!" и прошел мимо. Чрез два дня меня все
уже знали во дворце и в Кремле, и звали "le petit boyard". Я только ночевать
уходил домой. Дома чуть с ума не сошли. Еще чрез два дня умирает камер-паж
Наполеона, барон де-Базанкур, не вынесший похода. Наполеон вспомнил обо мне;
меня взяли, привели, не объясняя дела, примерили на меня мундир покойного,
мальчика лет двенадцати, и когда уже привели меня в мундире к императору, и
он кивнул на меня головой, объявили мне, что я удостоен милостью и
произведен в камер-пажи его величества. Я был рад, я действительно
чувствовал к нему, и давно уже, горячую симпатию... ну, и кроме того,
согласитесь, блестящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил
в темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые пуговицы,
красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высокий, стоячий, открытый
воротник, шитый золотом, шитье на фалдах; белые лосинные панталоны в
обтяжку, белый шелковый жилет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во
время прогулок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие
ботфорты. Хотя положение было не блестящее и предчувствовались уже огромные
бедствия, но этикет соблюдался по возможности, и даже тем пунктуальнее, чем
сильнее предчувствовались эти бедствия.
- Да, конечно... - пробормотал князь, почти с потерянным видом, - ваши
записки были бы... чрезвычайно интересны.
Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказывал Лебедеву,
и передавал, стало быть, плавно; но тут опять недоверчиво покосился на
князя.
- Мои записки, - произнес он с удвоенною гордостью, - написать мои
записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите, мои записки уже
написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть, когда засыплют мне глаза
землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки,
не по литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов,
которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но тем паче: как
ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню "великого
человека"! Я слышал по ночам стоны этого "великана в несчастии", он не мог
совеститься стонать и плакать пред ребенком, хотя я уже и понимал, что
причина его страданий - молчание императора Александра.
- Да, ведь он писал письма... с предложениями о мире... - робко
по