олеона случайно
падает на меня, странная мысль мелькает в глазах его: "Ребенок! - говорит он
мне вдруг, - как ты думаешь: если я приму православие и освобожу ваших
рабов, пойдут за мной русские или нет?" - "Никогда!" - вскричал я в
негодовании. Наполеон был поражен. "В заблиставших патриотизмом глазах этого
ребенка, - сказал он, - я прочел мнение всего русского народа. Довольно,
Даву! Все это фантазии! Изложите ваш другой проект".
- Да, но и этот проект была сильная мысль! - сказал князь, видимо
интересуясь: - так вы приписываете этот проект Даву?
- По крайней мере, они совещались вместе. Конечно, мысль была
Наполеоновская, орлиная мысль, но и другой проект был тоже мысль... Это тот
самый знаменитый "conseil du lion", как сам Наполеон назвал этот совет Даву.
Он состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, настроить
бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки, убить по возможности
более лошадей и посолить их мясо; по возможности более достать и
намародерничать хлеба, и прозимовать до весны; а весной пробиться чрез
русских. Этот проект сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом
кремлевских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет, где
равелин, где ряд блок-гаузов, - взгляд, быстрота, удар! Все было, наконец,
решено; Даву приставал за окончательным решением. Опять они были наедине, и
я третий. Опять Наполеон ходил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться
от его лица, сердце мое билось. - "Я иду", - сказал Даву. - "Куда?" -
спросил Наполеон. - "Солить лошадей", - сказал Даву. Наполеон вздрогнул,
решалась судьба. "Дитя! - сказал он мне вдруг: - что ты думаешь о нашем
намерении?" Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек
величавшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке.
Вместо Наполеона, я обращаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении:
"Улепетывайте-ка, генерал, во-свояси!" Проект был разрушен. Даву пожал
плечами и, выходя, сказал шепотом: "Bah! Il devient supersticieux!" А
назавтра же было объявлено выступление.
- Все это чрезвычайно интересно, - произнес князь ужасно тихо, - если
это все так и было... то-есть, я хочу сказать... - поспешил-было он
поправиться.
- О, князь! - вскричал генерал, упоенный своим рассказом до того, что,
может быть, уже не мог бы остановиться даже пред самою крайнею
неосторожностью: - вы говорите: "все это было"! Но было более, уверяю вас,
что было гораздо более! Все это только факты мизерные, политические. Но
повторяю же вам, я был свидетелем ночных слез и стонов этого великого
человека; а этого уж никто не видел кроме меня! Под конец, правда, он уже не
плакал, слез не было, но только стонал иногда; но лицо его все более и более
подергивалось как бы мраком. Точно вечность уже осеняла его мрачным крылом
своим. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча - мамелюк
Рустан храпит, бывало, в соседней комнате; ужасно крепко спал этот человек.
"Зато он верен мне и династии", говорил про него Наполеон. Однажды мне было
страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на
меня с умилением: "Ты жалеешь меня!" вскричал он: "ты, дитя, да еще, может
быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome; остальные
все, все меня ненавидят, а братья первые п
падает на меня, странная мысль мелькает в глазах его: "Ребенок! - говорит он
мне вдруг, - как ты думаешь: если я приму православие и освобожу ваших
рабов, пойдут за мной русские или нет?" - "Никогда!" - вскричал я в
негодовании. Наполеон был поражен. "В заблиставших патриотизмом глазах этого
ребенка, - сказал он, - я прочел мнение всего русского народа. Довольно,
Даву! Все это фантазии! Изложите ваш другой проект".
- Да, но и этот проект была сильная мысль! - сказал князь, видимо
интересуясь: - так вы приписываете этот проект Даву?
- По крайней мере, они совещались вместе. Конечно, мысль была
Наполеоновская, орлиная мысль, но и другой проект был тоже мысль... Это тот
самый знаменитый "conseil du lion", как сам Наполеон назвал этот совет Даву.
Он состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, настроить
бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки, убить по возможности
более лошадей и посолить их мясо; по возможности более достать и
намародерничать хлеба, и прозимовать до весны; а весной пробиться чрез
русских. Этот проект сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом
кремлевских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет, где
равелин, где ряд блок-гаузов, - взгляд, быстрота, удар! Все было, наконец,
решено; Даву приставал за окончательным решением. Опять они были наедине, и
я третий. Опять Наполеон ходил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться
от его лица, сердце мое билось. - "Я иду", - сказал Даву. - "Куда?" -
спросил Наполеон. - "Солить лошадей", - сказал Даву. Наполеон вздрогнул,
решалась судьба. "Дитя! - сказал он мне вдруг: - что ты думаешь о нашем
намерении?" Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек
величавшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке.
Вместо Наполеона, я обращаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении:
"Улепетывайте-ка, генерал, во-свояси!" Проект был разрушен. Даву пожал
плечами и, выходя, сказал шепотом: "Bah! Il devient supersticieux!" А
назавтра же было объявлено выступление.
- Все это чрезвычайно интересно, - произнес князь ужасно тихо, - если
это все так и было... то-есть, я хочу сказать... - поспешил-было он
поправиться.
- О, князь! - вскричал генерал, упоенный своим рассказом до того, что,
может быть, уже не мог бы остановиться даже пред самою крайнею
неосторожностью: - вы говорите: "все это было"! Но было более, уверяю вас,
что было гораздо более! Все это только факты мизерные, политические. Но
повторяю же вам, я был свидетелем ночных слез и стонов этого великого
человека; а этого уж никто не видел кроме меня! Под конец, правда, он уже не
плакал, слез не было, но только стонал иногда; но лицо его все более и более
подергивалось как бы мраком. Точно вечность уже осеняла его мрачным крылом
своим. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча - мамелюк
Рустан храпит, бывало, в соседней комнате; ужасно крепко спал этот человек.
"Зато он верен мне и династии", говорил про него Наполеон. Однажды мне было
страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на
меня с умилением: "Ты жалеешь меня!" вскричал он: "ты, дитя, да еще, может
быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome; остальные
все, все меня ненавидят, а братья первые п