арь! - закричал он громовым голосом Птицыну: - если
вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным
стариком, отцом вашим, то-есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным
у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме
вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да,
винт! Я сказал нечаянно, но это - винт! Потому что он винтом сверлит мою
душу, и безо всякого уважения... винтом!
- Не штопор ли? - вставил Ипполит.
- Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка. Я знаки имею,
знаки отличия... а ты шиш имеешь. Или он, или я! Решайте, сударь, сейчас же,
сей же час! - крикнул он опять в исступлении Птицыну. Тут Коля подставил ему
стул, и он опустился на него почти в изнеможении.
- Право бы, вам лучше... заснуть, - пробормотал было ошеломленный
Птицын.
- Он же еще и угрожает! - проговорил сестре вполголоса Ганя.
- Заснуть! - крикнул генерал: - я не пьян, милостивый государь, и вы
меня оскорбляете. Я вижу, - продолжал он, вставая опять, - я вижу, что здесь
все против меня, все и все, Довольно! Я ухожу... Но знайте, милостивый
государь, знайте...
Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться.
Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.
- Да что я сделал ему? На что он жалуется? - вскричал Ипполит, скаля
зубы.
- А разве не сделали? заметила вдруг Нина Александровна; - уж вам-то
особенно стыдно и... бесчеловечно старика мучить... да еще на вашем месте.
- Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас
именно, лично, но...
- Это винт! - кричал генерал: - он сверлит мою душу и сердце! Он хочет,
чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был
осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с
кашлем... и умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Гаврила перевел
сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!
- Да полноте, трагедию завел! - крикнул Ганя: - не срамили бы нас по
всему городу, так лучше бы было!
- Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу
тебе, а не обесчестить тебя!
Он вскочил, и его уже не могли сдержать; но и Гаврила Ардалионович,
видимо, прорвался.
- Туда же о чести! - крикнул он злобно.
- Что ты сказал? - загремел генерал, бледнея и шагнув к нему шаг.
- А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... - завопил вдруг Ганя
и не договорил. Оба стояли друг пред другом, не в меру потрясенные, особенно
Ганя.
- Ганя, что ты? - крикнула Нина Александровна, бросаясь останавливать
сына.
- Экой вздор со всех сторон! - отрезала в негодовании Варя: - полноте,
мамаша, - схватила она ее.
- Только для матери и щажу, - трагически произнес Ганя.
- Говори! - ревел генерал в совершенном исступлении: - говори, под
страхом отцовского проклятия... говори!
- Ну вот, так я испугался вашего проклятия! И кто в том виноват, что вы
восьмой день как помешанный? Восьмой день, видите, я по числам знаю...
Смотрите, не доведите меня до черты; все скажу... Вы зачем к Епанчиным вчера
потащились? Еще стариком называется, седые волосы, отец семейства! Хорош!
- Молчи, Ганька! - закричал Коля: - молчи, дурак!
- Да чем я-то, я-то чем его оскорбил? - настаивал Ипполит, но все
как-будто тем же насм
вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным
стариком, отцом вашим, то-есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным
у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме
вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да,
винт! Я сказал нечаянно, но это - винт! Потому что он винтом сверлит мою
душу, и безо всякого уважения... винтом!
- Не штопор ли? - вставил Ипполит.
- Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка. Я знаки имею,
знаки отличия... а ты шиш имеешь. Или он, или я! Решайте, сударь, сейчас же,
сей же час! - крикнул он опять в исступлении Птицыну. Тут Коля подставил ему
стул, и он опустился на него почти в изнеможении.
- Право бы, вам лучше... заснуть, - пробормотал было ошеломленный
Птицын.
- Он же еще и угрожает! - проговорил сестре вполголоса Ганя.
- Заснуть! - крикнул генерал: - я не пьян, милостивый государь, и вы
меня оскорбляете. Я вижу, - продолжал он, вставая опять, - я вижу, что здесь
все против меня, все и все, Довольно! Я ухожу... Но знайте, милостивый
государь, знайте...
Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться.
Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.
- Да что я сделал ему? На что он жалуется? - вскричал Ипполит, скаля
зубы.
- А разве не сделали? заметила вдруг Нина Александровна; - уж вам-то
особенно стыдно и... бесчеловечно старика мучить... да еще на вашем месте.
- Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас
именно, лично, но...
- Это винт! - кричал генерал: - он сверлит мою душу и сердце! Он хочет,
чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был
осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с
кашлем... и умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Гаврила перевел
сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!
- Да полноте, трагедию завел! - крикнул Ганя: - не срамили бы нас по
всему городу, так лучше бы было!
- Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу
тебе, а не обесчестить тебя!
Он вскочил, и его уже не могли сдержать; но и Гаврила Ардалионович,
видимо, прорвался.
- Туда же о чести! - крикнул он злобно.
- Что ты сказал? - загремел генерал, бледнея и шагнув к нему шаг.
- А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... - завопил вдруг Ганя
и не договорил. Оба стояли друг пред другом, не в меру потрясенные, особенно
Ганя.
- Ганя, что ты? - крикнула Нина Александровна, бросаясь останавливать
сына.
- Экой вздор со всех сторон! - отрезала в негодовании Варя: - полноте,
мамаша, - схватила она ее.
- Только для матери и щажу, - трагически произнес Ганя.
- Говори! - ревел генерал в совершенном исступлении: - говори, под
страхом отцовского проклятия... говори!
- Ну вот, так я испугался вашего проклятия! И кто в том виноват, что вы
восьмой день как помешанный? Восьмой день, видите, я по числам знаю...
Смотрите, не доведите меня до черты; все скажу... Вы зачем к Епанчиным вчера
потащились? Еще стариком называется, седые волосы, отец семейства! Хорош!
- Молчи, Ганька! - закричал Коля: - молчи, дурак!
- Да чем я-то, я-то чем его оскорбил? - настаивал Ипполит, но все
как-будто тем же насм