ть, но уж наверно умеет сказать ему каждый день
что-нибудь потихоньку, потому что он точно по небу ходит, сияет... Смешон,
говорят, ужасно. От них же и слышала. Мне показалось тоже, что они надо мной
в глаза смеялись, старшие-то.
Ганя, наконец, стал хмуриться; может, Варя и нарочно углублялась в эту
тему, чтобы проникнуть в его настоящие мысли. Но раздался опять крик
наверху.
- Я его выгоню! - так и рявкнул Ганя, как будто обрадовавшись сорвать
досаду.
- И тогда он пойдет опять нас повсеместно срамить, как вчера.
- Как, как вчера? Что такое: как вчера? Да разве... - испугался вдруг
ужасно Ганя.
- Ах, боже мой, разве ты не знаешь? - спохватилась Варя.
- Как... так неужели правда, что он там был? - воскликнул Ганя,
вспыхнув от стыда и бешенства: - боже, да ведь ты оттуда! Узнала ты
что-нибудь? Был там старик? Был или нет?
И Ганя бросился к дверям; Варя кинулась к нему и схватила его обеими
руками.
- Что ты? Ну, куда ты? - говорила она: - выпустишь его теперь, он еще
хуже наделает, по всем пойдет!..
- Что он там наделал? Что говорил?
- Да они и сами не умели рассказать и не поняли; только всех напугал.
Пришел к Ивану Федоровичу, - того не было; потребовал Лизавету Прокофьевну.
Сначала места просил у ней, на службу поступить, а потом стал на нас
жаловаться, на меня, на мужа, на тебя особенно... много чего наговорил.
- Ты не могла узнать? - трепетал как в истерике Ганя.
- Да где уж тут! Он и сам-то вряд ли понимал, что говорил, а, может,
мне и не передали всего.
Ганя схватился за голову и побежал к окну; Варя села у другого окна.
- Смешная Аглая, - заметила она вдруг, - останавливает меня и говорит:
"передайте от меня особенное, личное уважение вашим родителям; я наверно
найду на-днях случай видеться с вашим папашей". И этак серьезно говорит.
Странно ужасно...
- Не в насмешку? Не в насмешку?
- То-то и есть что нет; тем-то и странно.
- Знает она или не знает про старика, как ты думаешь?
- Что в доме у них не знают, так в этом нет для меня и сомнения; но ты
мне мысль подал: Аглая, может быть, и знает. Одна она и знает, потому что
сестры были тоже удивлены, когда она так серьезно передавала поклон отцу. И
с какой стати именно ему? Если знает, так ей князь передал!
- Не хитро узнать, кто передал! Вор! Этого еще недоставало. Вор в нашем
семействе, "глава семейства"!
- Ну, вздор! - крикнула Варя совсем рассердившись: - пьяная история,
больше ничего. И кто это выдумал? Лебедев, князь... сами-то они хороши: ума
палата. Я вот во столечко это ценю.
- Старик вор и пьяница, - желчно продолжал Ганя, - я нищий, муж сестры
ростовщик, - было на что позариться Аглае! Нечего сказать, красиво!
- Этот муж сестры, ростовщик, тебя...
- Кормит, что ли? Ты не церемонься, пожалуста.
- Чего ты злишься? - спохватилась Варя. - Ничего-то не понимаешь, точно
школьник. Ты думаешь, все это могло повредить тебе в глазах Аглаи? Не знаешь
ты ее характера; она от первейшего жениха отвернется, а к студенту
каком-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, - вот
ее мечта! Ты никогда и понять не мог, как бы ты в ее глазах интересен стал,
если бы с твердостью и гордостью умел переносить нашу обстановку. Князь ее
на удочку тем и поймал, что, во-первых, совсем и не ловил, а во-вторых, что
он на глаза все
что-нибудь потихоньку, потому что он точно по небу ходит, сияет... Смешон,
говорят, ужасно. От них же и слышала. Мне показалось тоже, что они надо мной
в глаза смеялись, старшие-то.
Ганя, наконец, стал хмуриться; может, Варя и нарочно углублялась в эту
тему, чтобы проникнуть в его настоящие мысли. Но раздался опять крик
наверху.
- Я его выгоню! - так и рявкнул Ганя, как будто обрадовавшись сорвать
досаду.
- И тогда он пойдет опять нас повсеместно срамить, как вчера.
- Как, как вчера? Что такое: как вчера? Да разве... - испугался вдруг
ужасно Ганя.
- Ах, боже мой, разве ты не знаешь? - спохватилась Варя.
- Как... так неужели правда, что он там был? - воскликнул Ганя,
вспыхнув от стыда и бешенства: - боже, да ведь ты оттуда! Узнала ты
что-нибудь? Был там старик? Был или нет?
И Ганя бросился к дверям; Варя кинулась к нему и схватила его обеими
руками.
- Что ты? Ну, куда ты? - говорила она: - выпустишь его теперь, он еще
хуже наделает, по всем пойдет!..
- Что он там наделал? Что говорил?
- Да они и сами не умели рассказать и не поняли; только всех напугал.
Пришел к Ивану Федоровичу, - того не было; потребовал Лизавету Прокофьевну.
Сначала места просил у ней, на службу поступить, а потом стал на нас
жаловаться, на меня, на мужа, на тебя особенно... много чего наговорил.
- Ты не могла узнать? - трепетал как в истерике Ганя.
- Да где уж тут! Он и сам-то вряд ли понимал, что говорил, а, может,
мне и не передали всего.
Ганя схватился за голову и побежал к окну; Варя села у другого окна.
- Смешная Аглая, - заметила она вдруг, - останавливает меня и говорит:
"передайте от меня особенное, личное уважение вашим родителям; я наверно
найду на-днях случай видеться с вашим папашей". И этак серьезно говорит.
Странно ужасно...
- Не в насмешку? Не в насмешку?
- То-то и есть что нет; тем-то и странно.
- Знает она или не знает про старика, как ты думаешь?
- Что в доме у них не знают, так в этом нет для меня и сомнения; но ты
мне мысль подал: Аглая, может быть, и знает. Одна она и знает, потому что
сестры были тоже удивлены, когда она так серьезно передавала поклон отцу. И
с какой стати именно ему? Если знает, так ей князь передал!
- Не хитро узнать, кто передал! Вор! Этого еще недоставало. Вор в нашем
семействе, "глава семейства"!
- Ну, вздор! - крикнула Варя совсем рассердившись: - пьяная история,
больше ничего. И кто это выдумал? Лебедев, князь... сами-то они хороши: ума
палата. Я вот во столечко это ценю.
- Старик вор и пьяница, - желчно продолжал Ганя, - я нищий, муж сестры
ростовщик, - было на что позариться Аглае! Нечего сказать, красиво!
- Этот муж сестры, ростовщик, тебя...
- Кормит, что ли? Ты не церемонься, пожалуста.
- Чего ты злишься? - спохватилась Варя. - Ничего-то не понимаешь, точно
школьник. Ты думаешь, все это могло повредить тебе в глазах Аглаи? Не знаешь
ты ее характера; она от первейшего жениха отвернется, а к студенту
каком-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, - вот
ее мечта! Ты никогда и понять не мог, как бы ты в ее глазах интересен стал,
если бы с твердостью и гордостью умел переносить нашу обстановку. Князь ее
на удочку тем и поймал, что, во-первых, совсем и не ловил, а во-вторых, что
он на глаза все