х идиот. Уж одно то, что она семью из-за него перемутит, -
вот что ей теперь любо. Э-эх, ничего-то вы не понимаете!
- Ну, еще увидим, понимаем или не понимаем, - загадочно пробормотал
Ганя, - только я все-таки бы не хотел, чтоб она узнала о старике. Я думал,
князь удержится и не расскажет. Он и Лебедева сдержал; он и мне не хотел
всего выговорить, когда я пристал...
- Стало быть, сам видишь, что и мимо его все уже известно. Да и чего
тебе теперь? Чего надеешься? А если б и оставалась еще надежда, то это бы
только страдальческий вид тебе в ее глазах придало.
- Ну, скандалу-то и она бы струсила, несмотря на весь романизм. Все до
известной черты, и все до известной черты; все вы таковы.
- Аглая-то бы струсила? - вспылила Варя, презрительно поглядев на
брата: - а низкая, однако же, у тебя душонка! Не стоите вы все ничего. Пусть
она смешная и чудачка, да зато благороднее всех нас в тысячу раз.
- Ну, ничего, ничего, не сердись, - самодовольно пробормотал опять
Ганя.
- Мне мать только жаль, - продолжала Варя, - боюсь, чтоб эта отцовская
история до нее не дошла, ах, боюсь!
- И наверно дошла, - заметил Ганя.
Варя было встала, чтоб отправиться на верх к Нине Александровне, но
остановилась и внимательно посмотрела на брата.
- Кто же ей мог сказать?
- Ипполит, должно быть. Первым удовольствием, я думаю, почел матери это
отрапортовать, как только к нам переехал.
- Да почему он-то знает, скажи мне, пожалуста? Князь и Лебедев никому
решили не говорить, Коля даже ничего не знает.
- Ипполит-то? Сам узнал. Представить не можешь, до какой степени это
хитрая тварь; какой он сплетник, какой у него нос, чтоб отыскать чутьем все
дурное, все что скандально. Ну, верь не верь, а я убежден, что он Аглаю
успел в руки взять! А не взял, так возьмет. Рогожин с ним тоже в сношения
вошел. Как это князь не замечает! И уж как ему теперь хочется меня
подсидеть! За личного врага меня почитает, я это давно раскусил, и с чего,
что ему тут, ведь умрет, я понять не могу! Но я его надую; увидишь, что не
он меня, а я его подсижу.
- Зачем же ты переманил его, когда так ненавидишь? И стоит он того,
чтоб его подсиживать?
- Ты же переманить его к нам посоветовала.
- Я думала, что он будет полезен; а знаешь, что он сам теперь влюбился
в Аглаю и писал к ней? Меня расспрашивали... чуть ли он к Лизавете
Прокофьевне не писал.
- В этом смысле неопасен! - сказал Ганя, злобно засмеявшись, - впрочем,
верно что-нибудь да не то. Что он влюблен, это очень может быть, потому что
мальчишка! Но... он не станет анонимные письма старухе писать. Это такая
злобная, ничтожная, самодовольная посредственность!.. Я убежден, я знаю
наверно, что он меня пред нею интриганом выставил, с того и начал. Я,
признаюсь, как дурак ему проговорился сначала; я думал, что он из одного
мщения к князю в мои интересы войдет; он такая хитрая тварь! О, я раскусил
его теперь совершенно. А про эту покражу он от своей же матери слышал, от
капитанши. Старик, если и решился на это, так для капитанши. Вдруг мне, ни с
того ни с сего, сообщает, что "генерал" его матери четыреста рублей обещал,
и совершенно этак ни с того, ни с сего, безо всяких церемоний. Тут я все
понял. И так мне в глаза и заглядывает, с наслаждением с каким-то; мамаше
он, наверно, то же сказал, единственно из удовольствия
вот что ей теперь любо. Э-эх, ничего-то вы не понимаете!
- Ну, еще увидим, понимаем или не понимаем, - загадочно пробормотал
Ганя, - только я все-таки бы не хотел, чтоб она узнала о старике. Я думал,
князь удержится и не расскажет. Он и Лебедева сдержал; он и мне не хотел
всего выговорить, когда я пристал...
- Стало быть, сам видишь, что и мимо его все уже известно. Да и чего
тебе теперь? Чего надеешься? А если б и оставалась еще надежда, то это бы
только страдальческий вид тебе в ее глазах придало.
- Ну, скандалу-то и она бы струсила, несмотря на весь романизм. Все до
известной черты, и все до известной черты; все вы таковы.
- Аглая-то бы струсила? - вспылила Варя, презрительно поглядев на
брата: - а низкая, однако же, у тебя душонка! Не стоите вы все ничего. Пусть
она смешная и чудачка, да зато благороднее всех нас в тысячу раз.
- Ну, ничего, ничего, не сердись, - самодовольно пробормотал опять
Ганя.
- Мне мать только жаль, - продолжала Варя, - боюсь, чтоб эта отцовская
история до нее не дошла, ах, боюсь!
- И наверно дошла, - заметил Ганя.
Варя было встала, чтоб отправиться на верх к Нине Александровне, но
остановилась и внимательно посмотрела на брата.
- Кто же ей мог сказать?
- Ипполит, должно быть. Первым удовольствием, я думаю, почел матери это
отрапортовать, как только к нам переехал.
- Да почему он-то знает, скажи мне, пожалуста? Князь и Лебедев никому
решили не говорить, Коля даже ничего не знает.
- Ипполит-то? Сам узнал. Представить не можешь, до какой степени это
хитрая тварь; какой он сплетник, какой у него нос, чтоб отыскать чутьем все
дурное, все что скандально. Ну, верь не верь, а я убежден, что он Аглаю
успел в руки взять! А не взял, так возьмет. Рогожин с ним тоже в сношения
вошел. Как это князь не замечает! И уж как ему теперь хочется меня
подсидеть! За личного врага меня почитает, я это давно раскусил, и с чего,
что ему тут, ведь умрет, я понять не могу! Но я его надую; увидишь, что не
он меня, а я его подсижу.
- Зачем же ты переманил его, когда так ненавидишь? И стоит он того,
чтоб его подсиживать?
- Ты же переманить его к нам посоветовала.
- Я думала, что он будет полезен; а знаешь, что он сам теперь влюбился
в Аглаю и писал к ней? Меня расспрашивали... чуть ли он к Лизавете
Прокофьевне не писал.
- В этом смысле неопасен! - сказал Ганя, злобно засмеявшись, - впрочем,
верно что-нибудь да не то. Что он влюблен, это очень может быть, потому что
мальчишка! Но... он не станет анонимные письма старухе писать. Это такая
злобная, ничтожная, самодовольная посредственность!.. Я убежден, я знаю
наверно, что он меня пред нею интриганом выставил, с того и начал. Я,
признаюсь, как дурак ему проговорился сначала; я думал, что он из одного
мщения к князю в мои интересы войдет; он такая хитрая тварь! О, я раскусил
его теперь совершенно. А про эту покражу он от своей же матери слышал, от
капитанши. Старик, если и решился на это, так для капитанши. Вдруг мне, ни с
того ни с сего, сообщает, что "генерал" его матери четыреста рублей обещал,
и совершенно этак ни с того, ни с сего, безо всяких церемоний. Тут я все
понял. И так мне в глаза и заглядывает, с наслаждением с каким-то; мамаше
он, наверно, то же сказал, единственно из удовольствия