этакую минуту такой сон... Садитесь.
Он взял ее за руку и посадил на скамейку; сам сел подле нее и
задумался. Аглая не начинала разговора, а только пристально оглядывала
своего собеседника. Он тоже взглядывал на нее, но иногда так, как будто
совсем не видя ее пред собой. Она начала краснеть.
- Ах да! - вздрогнул князь: - Ипполит застрелился!
- Когда? У вас? - спросила она, но без большого удивления: - ведь вчера
вечером он был, кажется, еще жив? Как же вы могли тут спать после всего
этого? - вскричала она, внезапно оживляясь.
- Да ведь он не умер, пистолет не выстрелил.
По настоянию Аглаи, князь должен был рассказать тотчас же и даже в
большой подробности всю историю прошлой ночи. Она торопила его в рассказе
поминутно, но сама перебивала беспрерывными вопросами и почти все
посторонними. Между прочим, она с большим любопытством выслушала о том, что
говорил Евгений Павлович, и несколько раз даже переспросила.
- Ну, довольно, надо торопиться, - заключила она, выслушав все, - всего
нам только час здесь быть, до восьми часов, потому что в восемь часов мне
надо непременно быть дома, чтобы не узнали, что я здесь сидела, а я за делом
пришла; мне много нужно вам сообщить. Только вы меня совсем теперь сбили. Об
Ипполите я думаю, что пистолет у него так и должен был не выстрелить, это к
нему больше идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться, и что
тут не было обману?
- Никакого обману.
- Это и вероятнее. Он так и написал, чтобы вы мне принесли его
исповедь? Зачем же вы не принесли?
- Да ведь он не умер. Я у него спрошу.
- Непременно принесите и нечего спрашивать. Ему наверно это будет очень
приятно, потому что он, может быть, с тою целью и стрелял в себя, чтоб я
исповедь потом прочла. Пожалуста, прошу вас не смеяться над моими словами,
Лев Николаич, потому что это очень может так быть.
- Я не смеюсь, потому что и сам уверен, что отчасти это очень может так
быть.
- Уверены? Неужели вы тоже так думаете? - вдруг ужасно удивилась Аглая.
Она спрашивала быстро, говорила скоро, но как будто иногда сбивалась и
часто не договаривала; поминутно торопилась о чем-то предупреждать; вообще
она была в необыкновенной тревоге и хоть смотрела очень храбро и с каким-то
вызовом, но, может быть, немного и трусила. На ней было самое буднишное,
простое платье, которое очень к ней шло. Она часто вздрагивала, краснела и
сидела на краю скамейки. Подтверждение князя, что Ипполит застрелился для
того, чтоб она прочла его исповедь, очень ее удивило.
- Конечно, - объяснял князь, - ему хотелось, чтобы, кроме вас, и мы все
его похвалили...
- Как это похвалили?
- То-есть, это... как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему
наверно хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят
и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может
быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас
упомянул... хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
- Этого уж я не понимаю совсем: имел в виду и не знал, что имел в виду.
А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже
когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и все это написать
в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут
надо мною плакать, а себя обвинять