ображая, что он уже убит. Пистолет был уже в руках
Келлера. Ипполита подхватили, подставили стул, усадили его, и все столпились
кругом, все кричали, все спрашивали. Все слышали щелчок курка и видели
человека живого, даже не оцарапанного. Сам Ипполит сидел, не понимая, что
происходит, и обводил всех кругом бессмысленным взглядом. Лебедев и Коля
вбежали в это мгновение.
- Осечка? - спрашивали кругом.
- Может, и не заряжен? - догадывались другие.
- Заряжен! - провозгласил Келлер, осматривая пистолет: - но...
- Неужто осечка?
- Капсюля совсем не было, - возвестил Келлер. Трудно и рассказать
последовавшую жалкую сцену. Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал
сменяться смехом; некоторые даже захохотали, находили в этом злорадное
наслаждение. Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко
всем, даже к Фердыщенку, схватил его обеими руками и клялся ему, что он
забыл, "забыл совсем нечаянно, а не нарочно" положить капсюль, что "капсюли
эти вот все тут, в жилетном его кармане, штук десять" (он показывал всем
кругом), что он не насадил раньше, боясь нечаянного выстрела, в кармане, что
рассчитывал всегда успеть насадить, когда понадобится, и вдруг забыл. Он
бросался к князю, к Евгению Павловичу, умолял Келлера, чтоб ему отдали назад
пистолет, что он сейчас всем докажет, что "его честь, честь"... что он
теперь "обесчещен на веки!"...
Он упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет князя, и
Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с
дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели больного. Когда
вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил
во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном
вдохновении:
- Господа, если кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в том,
что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой
человек играл только комедию, - то таковой из вас будет иметь дело со мной.
Но ему не отвечали. Гости наконец разошлись, гурьбой и спеша. Птицын,
Ганя и Рогожин отправились вместе.
Князь был очень удивлен, что Евгений Павлович изменил свое намерение и
уходит не объяснившись.
- Ведь вы хотели со мной говорить, когда все разойдутся? - спросил он
его.
- Точно так, - сказал Евгений Павлович, вдруг садясь на стул и усаживая
князя подле себя, - но теперь я на время переменил намерение. Признаюсь вам,
что я несколько смущен, да и вы тоже. У меня сбились мысли; кроме того, то,
о чем мне хочется объясниться с вами, слишком для меня важная вещь, да и для
вас тоже. Видите, князь, мне хоть раз в жизни хочется сделать совершенно
честное дело, то-есть совершенно без задней мысли, ну, а я думаю, что я
теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно-честному делу, да и
вы, может быть, тоже... то... и... ну, да мы потом объяснимся. Может, и дело
выиграет в ясности, и для меня, и для вас, если мы подождем дня три, которые
я пробуду теперь в Петербурге.
Тут он опять поднялся со стула, так что странно было зачем и садился.
Князю показалось тоже, что Евгений Павлович недоволен и раздражен, и смотрит
враждебно, что в его взгляде совсем не то что давеча.
- Кстати, вы теперь к страждущему?
- Да... я боюсь, - проговорил князь.
- Не бойтесь; проживет наверно недель шесть и даже, может, еще
Келлера. Ипполита подхватили, подставили стул, усадили его, и все столпились
кругом, все кричали, все спрашивали. Все слышали щелчок курка и видели
человека живого, даже не оцарапанного. Сам Ипполит сидел, не понимая, что
происходит, и обводил всех кругом бессмысленным взглядом. Лебедев и Коля
вбежали в это мгновение.
- Осечка? - спрашивали кругом.
- Может, и не заряжен? - догадывались другие.
- Заряжен! - провозгласил Келлер, осматривая пистолет: - но...
- Неужто осечка?
- Капсюля совсем не было, - возвестил Келлер. Трудно и рассказать
последовавшую жалкую сцену. Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал
сменяться смехом; некоторые даже захохотали, находили в этом злорадное
наслаждение. Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко
всем, даже к Фердыщенку, схватил его обеими руками и клялся ему, что он
забыл, "забыл совсем нечаянно, а не нарочно" положить капсюль, что "капсюли
эти вот все тут, в жилетном его кармане, штук десять" (он показывал всем
кругом), что он не насадил раньше, боясь нечаянного выстрела, в кармане, что
рассчитывал всегда успеть насадить, когда понадобится, и вдруг забыл. Он
бросался к князю, к Евгению Павловичу, умолял Келлера, чтоб ему отдали назад
пистолет, что он сейчас всем докажет, что "его честь, честь"... что он
теперь "обесчещен на веки!"...
Он упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет князя, и
Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с
дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели больного. Когда
вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил
во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном
вдохновении:
- Господа, если кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в том,
что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой
человек играл только комедию, - то таковой из вас будет иметь дело со мной.
Но ему не отвечали. Гости наконец разошлись, гурьбой и спеша. Птицын,
Ганя и Рогожин отправились вместе.
Князь был очень удивлен, что Евгений Павлович изменил свое намерение и
уходит не объяснившись.
- Ведь вы хотели со мной говорить, когда все разойдутся? - спросил он
его.
- Точно так, - сказал Евгений Павлович, вдруг садясь на стул и усаживая
князя подле себя, - но теперь я на время переменил намерение. Признаюсь вам,
что я несколько смущен, да и вы тоже. У меня сбились мысли; кроме того, то,
о чем мне хочется объясниться с вами, слишком для меня важная вещь, да и для
вас тоже. Видите, князь, мне хоть раз в жизни хочется сделать совершенно
честное дело, то-есть совершенно без задней мысли, ну, а я думаю, что я
теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно-честному делу, да и
вы, может быть, тоже... то... и... ну, да мы потом объяснимся. Может, и дело
выиграет в ясности, и для меня, и для вас, если мы подождем дня три, которые
я пробуду теперь в Петербурге.
Тут он опять поднялся со стула, так что странно было зачем и садился.
Князю показалось тоже, что Евгений Павлович недоволен и раздражен, и смотрит
враждебно, что в его взгляде совсем не то что давеча.
- Кстати, вы теперь к страждущему?
- Да... я боюсь, - проговорил князь.
- Не бойтесь; проживет наверно недель шесть и даже, может, еще