здесь и
поправится. А лучше всего прогоните-ка его завтра.
- Может, я и вправду подтолкнул его под руку тем, что... не говорил
ничего; он, может, подумал, что и я сомневаюсь в том, что он застрелится?
Как вы думаете, Евгений Павлыч?
- Ни-ни. Вы слишком добры, что еще заботитесь. Я слыхивал об этом, но
никогда не видывал в натуре, как человек нарочно застреливается из-за того,
чтоб его похвалили, или со злости, что его не хвалят за это. Главное, этой
откровенности слабосилия не поверил бы! А вы все-таки прогоните его завтра.
- Вы думаете, он застрелится еще раз?
- Нет, уж теперь не застрелится. Но берегитесь вы этих доморощенных
Ласенеров наших! Повторяю вам, преступление слишком обыкновенное прибежище
этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности.
- Разве это Ласенер?
- Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот
господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной "штуки",
точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении. Теперь мне эти слова
его спать не дадут.
- Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.
- Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить теперь
десять душ.
- Я боюсь вам ответить; это все очень странно, но...
- Ну, как хотите, как хотите! - раздражительно закончил Евгений
Павлович: - к тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в
число десяти.
- Всего вероятнее, что он никого не убьет, - сказал князь, задумчиво
смотря на Евгения Павловича.
Тот злобно рассмеялся.
- До свидания, пора! А заметили вы, что он завещал копию с своей
исповеди Аглае Ивановне?
- Да, заметил и... думаю об этом.
- То-то, в случае десяти-то душ, - опять засмеялся Евгений Павлович, и
вышел.
Час спустя, уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было
заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца. Дома, впрочем, все было
устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор
объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев, Коля, Бурдовский
улеглись в комнате больного, чтобы чередоваться в дежурстве; опасаться,
стало быть, было нечего.
Но беспокойство князя возрастало с минуты на минуту. Он бродил по
парку, рассеянно смотря кругом себя, и с удивлением остановился, когда дошел
до площадки пред воксалом и увидал ряд пустых скамеек и пюпитров для
оркестра. Его поразило это место и показалось почему-то ужасно безобразным.
Он поворотил назад и прямо по дороге, по которой проходил вчера с Епанчиными
в воксал, дошел до зеленой скамейки, назначенной ему для свидания, уселся на
ней и вдруг громко рассмеялся, от чего тотчас же пришел в чрезвычайное
негодование. Тоска его продолжалась; ему хотелось куда-нибудь уйти... Он не
знал куда. Над ним на дереве пела птичка, и он стал глазами искать ее между
листьями; вдруг птичка вспорхнула с дерева, и в ту же минуту ему почему-то
припомнилась та "мушка", в "горячем солнечном луче", про которую Ипполит
написал, что и "она знает свое место и в общем хоре участница, а он один
только выкидыш". Эта фраза поразила его еще давеча, он вспомнил об этом
теперь. Одно давно забытое воспоминание зашевелилось в нем и вдруг разом
выяснилось.
Это было в Швейцарии, в первый год его лечения, даже в первые месяцы.
Тогда он еще был совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо,
поправится. А лучше всего прогоните-ка его завтра.
- Может, я и вправду подтолкнул его под руку тем, что... не говорил
ничего; он, может, подумал, что и я сомневаюсь в том, что он застрелится?
Как вы думаете, Евгений Павлыч?
- Ни-ни. Вы слишком добры, что еще заботитесь. Я слыхивал об этом, но
никогда не видывал в натуре, как человек нарочно застреливается из-за того,
чтоб его похвалили, или со злости, что его не хвалят за это. Главное, этой
откровенности слабосилия не поверил бы! А вы все-таки прогоните его завтра.
- Вы думаете, он застрелится еще раз?
- Нет, уж теперь не застрелится. Но берегитесь вы этих доморощенных
Ласенеров наших! Повторяю вам, преступление слишком обыкновенное прибежище
этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности.
- Разве это Ласенер?
- Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот
господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной "штуки",
точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении. Теперь мне эти слова
его спать не дадут.
- Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.
- Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить теперь
десять душ.
- Я боюсь вам ответить; это все очень странно, но...
- Ну, как хотите, как хотите! - раздражительно закончил Евгений
Павлович: - к тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в
число десяти.
- Всего вероятнее, что он никого не убьет, - сказал князь, задумчиво
смотря на Евгения Павловича.
Тот злобно рассмеялся.
- До свидания, пора! А заметили вы, что он завещал копию с своей
исповеди Аглае Ивановне?
- Да, заметил и... думаю об этом.
- То-то, в случае десяти-то душ, - опять засмеялся Евгений Павлович, и
вышел.
Час спустя, уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было
заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца. Дома, впрочем, все было
устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор
объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев, Коля, Бурдовский
улеглись в комнате больного, чтобы чередоваться в дежурстве; опасаться,
стало быть, было нечего.
Но беспокойство князя возрастало с минуты на минуту. Он бродил по
парку, рассеянно смотря кругом себя, и с удивлением остановился, когда дошел
до площадки пред воксалом и увидал ряд пустых скамеек и пюпитров для
оркестра. Его поразило это место и показалось почему-то ужасно безобразным.
Он поворотил назад и прямо по дороге, по которой проходил вчера с Епанчиными
в воксал, дошел до зеленой скамейки, назначенной ему для свидания, уселся на
ней и вдруг громко рассмеялся, от чего тотчас же пришел в чрезвычайное
негодование. Тоска его продолжалась; ему хотелось куда-нибудь уйти... Он не
знал куда. Над ним на дереве пела птичка, и он стал глазами искать ее между
листьями; вдруг птичка вспорхнула с дерева, и в ту же минуту ему почему-то
припомнилась та "мушка", в "горячем солнечном луче", про которую Ипполит
написал, что и "она знает свое место и в общем хоре участница, а он один
только выкидыш". Эта фраза поразила его еще давеча, он вспомнил об этом
теперь. Одно давно забытое воспоминание зашевелилось в нем и вдруг разом
выяснилось.
Это было в Швейцарии, в первый год его лечения, даже в первые месяцы.
Тогда он еще был совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо,