надо делать такое предложение, - сконфузился князь.
- А что же вы думали? Для чего же бы я сюда вас позвала? Что у вас на
уме? Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома
считают?
- Я не знал, что вас считают дурой, я... я не считаю.
- Не считаете? Очень умно с вашей стороны. Особенно умно высказано.
- По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, - продолжал
князь, - вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое
сомнение об Ипполите: "тут одна только правда, а стало быть, и
несправедливо". Это я запомню и обдумаю.
Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия. Все эти перемены происходили в
ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой. Князь тоже
обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.
- Слушайте же, - начала она опять, - я долго ждала вас, чтобы вам все
это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали
и даже раньше... Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за
самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и
если говорят про вас, что у вас ум... то-есть, что вы больны иногда умом, то
это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле
больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю),
то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не
снился, потому что есть два ума: главный и не главный. Так? Ведь так?
- Может быть и так, - едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и
стукало сердце.
- Я так и знала, что вы поймете, - с важностью продолжала она. - Князь
Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а
представьте себе: maman поняла.
- Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.
- Как это? Неужели? - удивилась Аглая.
- Ей богу так.
- Я благодарю вас, - сказала она, подумав, - я очень рада, что похожа
на maman. Вы, стало быть, очень ее уважаете? - прибавила она, совсем не
замечая наивности вопроса.
- Очень, очень, и я рад, что вы это так прямо поняли.
- И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда... смеются. Но
слушайте главное: я долго думала и наконец вас выбрала. Я не хочу, чтобы
надо мной дома смеялись, я не хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я
не хочу, чтобы меня дразнили... Я это все сразу поняла и наотрез отказала
Евгению Павлычу, потому что я не хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали
замуж! Я хочу... я хочу... ну, я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы
вы мне способствовали.
- Бежать из дому! - вскричал князь.
- Да, да, да, бежать из дому! - вскричала она вдруг, воспламеняясь
необыкновенным гневом: - я не хочу, не хочу, чтобы там вечно заставляли меня
краснеть. Я не хочу краснеть ни пред ними, ни пред князем Щ., ни пред
Евгением Павлычем, ни перед кем, а потому и выбрала вас. С вами я хочу все,
все говорить, даже про самое главное, когда захочу; с своей стороны и вы не
должны ничего скрывать от меня. Я хочу хоть с одним человеком обо всем
говорить, как с собой. Они вдруг стали говорить, что я вас жду и что я вас
люблю. Это еще до вашего приезда было, а я им письма не показывала; а теперь
уж все говорят. Я хочу быть смелою и ничего не бояться. Я не хочу по их
балам ездить, я хочу пользу приносить. Я уж давно хотела уйти. Я двадцать
лет
- А что же вы думали? Для чего же бы я сюда вас позвала? Что у вас на
уме? Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома
считают?
- Я не знал, что вас считают дурой, я... я не считаю.
- Не считаете? Очень умно с вашей стороны. Особенно умно высказано.
- По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, - продолжал
князь, - вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое
сомнение об Ипполите: "тут одна только правда, а стало быть, и
несправедливо". Это я запомню и обдумаю.
Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия. Все эти перемены происходили в
ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой. Князь тоже
обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.
- Слушайте же, - начала она опять, - я долго ждала вас, чтобы вам все
это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали
и даже раньше... Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за
самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и
если говорят про вас, что у вас ум... то-есть, что вы больны иногда умом, то
это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле
больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю),
то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не
снился, потому что есть два ума: главный и не главный. Так? Ведь так?
- Может быть и так, - едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и
стукало сердце.
- Я так и знала, что вы поймете, - с важностью продолжала она. - Князь
Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а
представьте себе: maman поняла.
- Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.
- Как это? Неужели? - удивилась Аглая.
- Ей богу так.
- Я благодарю вас, - сказала она, подумав, - я очень рада, что похожа
на maman. Вы, стало быть, очень ее уважаете? - прибавила она, совсем не
замечая наивности вопроса.
- Очень, очень, и я рад, что вы это так прямо поняли.
- И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда... смеются. Но
слушайте главное: я долго думала и наконец вас выбрала. Я не хочу, чтобы
надо мной дома смеялись, я не хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я
не хочу, чтобы меня дразнили... Я это все сразу поняла и наотрез отказала
Евгению Павлычу, потому что я не хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали
замуж! Я хочу... я хочу... ну, я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы
вы мне способствовали.
- Бежать из дому! - вскричал князь.
- Да, да, да, бежать из дому! - вскричала она вдруг, воспламеняясь
необыкновенным гневом: - я не хочу, не хочу, чтобы там вечно заставляли меня
краснеть. Я не хочу краснеть ни пред ними, ни пред князем Щ., ни пред
Евгением Павлычем, ни перед кем, а потому и выбрала вас. С вами я хочу все,
все говорить, даже про самое главное, когда захочу; с своей стороны и вы не
должны ничего скрывать от меня. Я хочу хоть с одним человеком обо всем
говорить, как с собой. Они вдруг стали говорить, что я вас жду и что я вас
люблю. Это еще до вашего приезда было, а я им письма не показывала; а теперь
уж все говорят. Я хочу быть смелою и ничего не бояться. Я не хочу по их
балам ездить, я хочу пользу приносить. Я уж давно хотела уйти. Я двадцать
лет