понимать
иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашел в горы, в ясный, солнечный
день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию.
Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и
бесконечный, которому конца края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему
вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную
синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это
за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к
которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не
может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на
водопаде радуга, каждый вечер снеговая, самая высокая гора, там вдали, на
краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая "маленькая мушка, которая
жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница:
место знает свое, любит его и счастлива"; каждая-то травка растет и
счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с
песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни
звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими
словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему
казалось, что он все это говорил и тогда; все эти самые слова, и что про эту
"мушку" Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в
этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли...
Он забылся на скамейке, но тревога его продолжалась и во сне. Пред
самым сном он вспомнил, что Ипполит убьет десять человек, и усмехнулся
нелепости предположения. Вокруг него стояла прекрасная, ясная тишина, с
одним только шелестом листьев, от которого, кажется, становится еще тише и
уединеннее кругом. Ему приснилось очень много снов и все тревожных, от
которых он поминутно вздрагивал. Наконец, пришла к нему женщина; он знал ее,
знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, - но странно, - у ней
было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему
мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столько
раскаяния и ужасу, что, казалось, - это была страшная преступница, и только
что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на ее бледной щеке; она
поманила его рукой и приложила палец к губам, как бы предупреждая его идти
за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать
ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то
ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать, тут же
недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подле него
чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; он
схватил .эту руку, крепко сжал и проснулся. Пред ним стояла и громко
смеялась Аглая.
VIII.
Она смеялась, но она и негодовала.
- Спит! Вы спали! - вскричала она с презрительным удивлением.
- Это вы! - пробормотал князь, еще не совсем опомнившись и с удивлением
узнавая ее: - ах, да! Это свидание... я здесь спал.
- Видела.
- Меня никто не будил кроме вас? Никого здесь кроме вас не было? Я
думал, здесь была... другая женщина.
- Здесь была другая женщина?!
Наконец он совсем очнулся.
- Это был только сон. - задумчиво проговорил он, - Странно, что в
иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашел в горы, в ясный, солнечный
день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию.
Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и
бесконечный, которому конца края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему
вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную
синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это
за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к
которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не
может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на
водопаде радуга, каждый вечер снеговая, самая высокая гора, там вдали, на
краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая "маленькая мушка, которая
жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница:
место знает свое, любит его и счастлива"; каждая-то травка растет и
счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с
песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни
звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими
словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему
казалось, что он все это говорил и тогда; все эти самые слова, и что про эту
"мушку" Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в
этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли...
Он забылся на скамейке, но тревога его продолжалась и во сне. Пред
самым сном он вспомнил, что Ипполит убьет десять человек, и усмехнулся
нелепости предположения. Вокруг него стояла прекрасная, ясная тишина, с
одним только шелестом листьев, от которого, кажется, становится еще тише и
уединеннее кругом. Ему приснилось очень много снов и все тревожных, от
которых он поминутно вздрагивал. Наконец, пришла к нему женщина; он знал ее,
знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, - но странно, - у ней
было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему
мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столько
раскаяния и ужасу, что, казалось, - это была страшная преступница, и только
что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на ее бледной щеке; она
поманила его рукой и приложила палец к губам, как бы предупреждая его идти
за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать
ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то
ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать, тут же
недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подле него
чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; он
схватил .эту руку, крепко сжал и проснулся. Пред ним стояла и громко
смеялась Аглая.
VIII.
Она смеялась, но она и негодовала.
- Спит! Вы спали! - вскричала она с презрительным удивлением.
- Это вы! - пробормотал князь, еще не совсем опомнившись и с удивлением
узнавая ее: - ах, да! Это свидание... я здесь спал.
- Видела.
- Меня никто не будил кроме вас? Никого здесь кроме вас не было? Я
думал, здесь была... другая женщина.
- Здесь была другая женщина?!
Наконец он совсем очнулся.
- Это был только сон. - задумчиво проговорил он, - Странно, что в