енное напряжение,
поддерживавшее до сих пор Ипполита, дошло до этой последней степени. Сам по
себе этот восемнадцатилетний, истощенный болезнью мальчик казался слаб как
сорванный с дерева дрожащий листик; но только что он успел обвести взглядом
своих слушателей, - в первый раз в продолжение всего последнего часа, - то
тотчас же самое высокомерное, самое презрительное и обидное отвращение
выразилось в его взгляде и улыбке. Он спешил своим вызовом. Но и слушатели
были в полном негодовании. Все с шумом и досадой вставали из-за стола.
Усталость, вино, напряжение усиливали беспорядочность и как бы грязь
впечатлений, если можно так выразиться.
Вдруг Ипполит быстро вскочил со стула, точно его сорвали с места.
- Солнце взошло! - вскричал он, увидев блестевшие верхушки деревьев и
показывая на них князю точно на чудо: - взошло!
- А вы думали не взойдет, что ли? - заметил Фердыщенко.
- Опять жарища на целый день, - с небрежною досадой бормотал Ганя,
держа в руках шляпу, потягиваясь и зевая, - ну как на месяц эдакой засухи!..
Идем или нет, Птицын?
Ипполит прислушивался с удивлением, доходившим до столбняка; вдруг он
страшно побледнел и весь затрясся.
- Вы очень неловко выделываете ваше равнодушие, чтобы меня оскорбить, -
обратился он к Гане, смотря на него в упор, - вы негодяй!
- Ну, это уж чорт знает что такое, эдак расстегиваться! - заорал
Фердыщенко: - что за феноменальное слабосилие!
- Просто дурак, - сказал Ганя. Ипполит несколько скрепился.
- Я понимаю, господа, - начал он, попрежнему дрожа и осекаясь на каждом
слове, - что я мог заслужить ваше личное мщение, и... жалею, что замучил вас
этим бредом (он указал на рукопись), а впрочем, жалею, что совсем не
замучил... (он глупо улыбнулся), замучил, Евгений Павлыч? - вдруг перескочил
он к нему с вопросом: - замучил или нет? Говорите!
- Растянуто немного, а впрочем...
- Говорите все! Не лгите хоть раз в вашей жизни! - дрожал и приказывал
Ипполит.
- О, мне решительно все равно! Сделайте одолжение, прошу вас, оставьте
меня в покое, - брезгливо отвернулся Евгений Павлович.
- Покойной ночи, князь, - подошел к князю Птицын.
- Да он сейчас застрелится, что же вы! Посмотрите на него! - вскрикнула
Вера и рванулась к Ипполиту в чрезвычайном испуге и даже схватила его за
руки: - ведь он сказал, что на восходе солнца застрелится, что же вы!
- Не застрелится! - с злорадством пробормотало несколько голосов, в том
числе Ганя.
- Господа, берегитесь! - крикнул Коля, тоже схватив Ипполита за руку: -
вы только на него посмотрите! Князь! Князь, да что же вы!
Около Ипполита столпились Вера, Коля, Келлер и Бурдовский; все четверо
схватились за него руками.
- Он имеет право, право!.. - бормотал Бурдовский, впрочем тоже совсем
как потерянный.
- Позвольте, князь, какие ваши распоряжения? - подошел к князю Лебедев,
хмельной и озлобленный до нахальства.
- Какие распоряжения?
- Нет-с; позвольте-с; я хозяин-с, хотя и не желаю манкировать вам в
уважении... Положим, что и вы хозяин, но я не хочу, чтобы так в моем
собственном доме... Так-с.
- Не застрелится; балует мальчишка! - с негодованием и с апломбом
неожиданно прокричал генерал Иволгин.
- Ай-да генерал! - похвалил Фердыщенко.
- Знаю, что не застрелится, генерал, многоуважаемый генерал, но
все-таки... ибо я хозяин
поддерживавшее до сих пор Ипполита, дошло до этой последней степени. Сам по
себе этот восемнадцатилетний, истощенный болезнью мальчик казался слаб как
сорванный с дерева дрожащий листик; но только что он успел обвести взглядом
своих слушателей, - в первый раз в продолжение всего последнего часа, - то
тотчас же самое высокомерное, самое презрительное и обидное отвращение
выразилось в его взгляде и улыбке. Он спешил своим вызовом. Но и слушатели
были в полном негодовании. Все с шумом и досадой вставали из-за стола.
Усталость, вино, напряжение усиливали беспорядочность и как бы грязь
впечатлений, если можно так выразиться.
Вдруг Ипполит быстро вскочил со стула, точно его сорвали с места.
- Солнце взошло! - вскричал он, увидев блестевшие верхушки деревьев и
показывая на них князю точно на чудо: - взошло!
- А вы думали не взойдет, что ли? - заметил Фердыщенко.
- Опять жарища на целый день, - с небрежною досадой бормотал Ганя,
держа в руках шляпу, потягиваясь и зевая, - ну как на месяц эдакой засухи!..
Идем или нет, Птицын?
Ипполит прислушивался с удивлением, доходившим до столбняка; вдруг он
страшно побледнел и весь затрясся.
- Вы очень неловко выделываете ваше равнодушие, чтобы меня оскорбить, -
обратился он к Гане, смотря на него в упор, - вы негодяй!
- Ну, это уж чорт знает что такое, эдак расстегиваться! - заорал
Фердыщенко: - что за феноменальное слабосилие!
- Просто дурак, - сказал Ганя. Ипполит несколько скрепился.
- Я понимаю, господа, - начал он, попрежнему дрожа и осекаясь на каждом
слове, - что я мог заслужить ваше личное мщение, и... жалею, что замучил вас
этим бредом (он указал на рукопись), а впрочем, жалею, что совсем не
замучил... (он глупо улыбнулся), замучил, Евгений Павлыч? - вдруг перескочил
он к нему с вопросом: - замучил или нет? Говорите!
- Растянуто немного, а впрочем...
- Говорите все! Не лгите хоть раз в вашей жизни! - дрожал и приказывал
Ипполит.
- О, мне решительно все равно! Сделайте одолжение, прошу вас, оставьте
меня в покое, - брезгливо отвернулся Евгений Павлович.
- Покойной ночи, князь, - подошел к князю Птицын.
- Да он сейчас застрелится, что же вы! Посмотрите на него! - вскрикнула
Вера и рванулась к Ипполиту в чрезвычайном испуге и даже схватила его за
руки: - ведь он сказал, что на восходе солнца застрелится, что же вы!
- Не застрелится! - с злорадством пробормотало несколько голосов, в том
числе Ганя.
- Господа, берегитесь! - крикнул Коля, тоже схватив Ипполита за руку: -
вы только на него посмотрите! Князь! Князь, да что же вы!
Около Ипполита столпились Вера, Коля, Келлер и Бурдовский; все четверо
схватились за него руками.
- Он имеет право, право!.. - бормотал Бурдовский, впрочем тоже совсем
как потерянный.
- Позвольте, князь, какие ваши распоряжения? - подошел к князю Лебедев,
хмельной и озлобленный до нахальства.
- Какие распоряжения?
- Нет-с; позвольте-с; я хозяин-с, хотя и не желаю манкировать вам в
уважении... Положим, что и вы хозяин, но я не хочу, чтобы так в моем
собственном доме... Так-с.
- Не застрелится; балует мальчишка! - с негодованием и с апломбом
неожиданно прокричал генерал Иволгин.
- Ай-да генерал! - похвалил Фердыщенко.
- Знаю, что не застрелится, генерал, многоуважаемый генерал, но
все-таки... ибо я хозяин