ась моя ничтожная
жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом,
для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и
прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества
существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо
заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я
согласен, что иначе, то-есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить
мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю
в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: Если уже раз мне дали
сознать, что "я есмь", то какое мне дело до того, что мир устроен с
ошибками, и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого
будет судить? Как хотите, все это невозможно и несправедливо.
"А между тем я никогда, несмотря даже на все желание мое, не мог
представить себе, что будущей жизни и провидения нет. Вернее всего, что все
это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но
если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду
отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое? Правда, они
говорят, и уж, конечно, князь вместе с ними, что тут-то послушание и нужно,
что слушаться нужно без рассуждений, из одного благонравия, и что за
кротость мою я непременно буду вознагражден на том свете. Мы слишком унижаем
провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его.
Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать
за то, что не дано человеку понять. А если так, то как же будут судить меня
за то, что я не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж
лучше оставим религию.
"Да и довольно. Когда я дойду до этих строк, то наверно уж взойдет
солнце и "зазвучит на небе", и польется громадная, неисчислимая сила по всей
подсолнечной. Пусть! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не
захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы
существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть,
хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий и бунт.
"Последнее объяснение: я умираю вовсе не потому, что не в силах
перенести эти три недели; о, у меня бы достало силы, и если б я захотел, то
довольно уже был бы утешен одним сознанием нанесенной мне обиды; но я не
французский поэт и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до
такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора,
что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу
успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и
хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое
дело..." "Объяснение" было окончено; Ипполит, наконец, остановился...
Есть в крайних случаях та степень последней цинической откровенности,
когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже
ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам
имея при этом не ясную, но твердую цель непременно минуту спустя слететь с
колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при этом
окажутся. Признаком этого состояния обыкновенно бывает и приближающееся
истощение физических сил. Чрезвычайное, почти неестеств
жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом,
для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и
прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества
существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо
заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я
согласен, что иначе, то-есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить
мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю
в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: Если уже раз мне дали
сознать, что "я есмь", то какое мне дело до того, что мир устроен с
ошибками, и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого
будет судить? Как хотите, все это невозможно и несправедливо.
"А между тем я никогда, несмотря даже на все желание мое, не мог
представить себе, что будущей жизни и провидения нет. Вернее всего, что все
это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но
если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду
отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое? Правда, они
говорят, и уж, конечно, князь вместе с ними, что тут-то послушание и нужно,
что слушаться нужно без рассуждений, из одного благонравия, и что за
кротость мою я непременно буду вознагражден на том свете. Мы слишком унижаем
провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его.
Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать
за то, что не дано человеку понять. А если так, то как же будут судить меня
за то, что я не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж
лучше оставим религию.
"Да и довольно. Когда я дойду до этих строк, то наверно уж взойдет
солнце и "зазвучит на небе", и польется громадная, неисчислимая сила по всей
подсолнечной. Пусть! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не
захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы
существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть,
хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий и бунт.
"Последнее объяснение: я умираю вовсе не потому, что не в силах
перенести эти три недели; о, у меня бы достало силы, и если б я захотел, то
довольно уже был бы утешен одним сознанием нанесенной мне обиды; но я не
французский поэт и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до
такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора,
что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу
успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и
хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое
дело..." "Объяснение" было окончено; Ипполит, наконец, остановился...
Есть в крайних случаях та степень последней цинической откровенности,
когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже
ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам
имея при этом не ясную, но твердую цель непременно минуту спустя слететь с
колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при этом
окажутся. Признаком этого состояния обыкновенно бывает и приближающееся
истощение физических сил. Чрезвычайное, почти неестеств