нимаю, что
если б я в цвете здоровья и сил посягнул на мою жизнь, которая "могла бы
быть полезна моему ближнему", и т. д., то нравственность могла бы еще
упрекнуть меня, по старой рутине, за то, что я распорядился моею жизнию без
спросу, или там в чем сама знает. Но теперь, теперь, когда мне уже прочитан
срок приговора? Какой нравственности нужно еще сверх вашей жизни, и
последнее хрипение, с которым вы отдадите последний атом жизни, выслушивая
утешения князя, который непременно дойдет в своих христианских
доказательствах до счастливой мысли, что в сущности оно даже и лучше, что вы
умираете. (Такие как он христиане всегда доходят до этой идеи: это их
любимый конек.) И чего им хочется с их смешными "павловскими деревьями"?
Усладить последние часы моей жизни? Неужто им непонятно, что чем более я
забудусь, чем более отдамся этому последнему призраку жизни и любви, которым
они хотят заслонить от меня мою Мейерову стену и все, что на ней так
откровенно и простодушно написано, тем несчастнее они меня сделают? Для чего
мне ваша природа, ваш Павловский парк, ваши восходы и закаты солнца, ваше
голубое небо и ваши вседовольные лица, когда весь этот пир, которому нет
конца, начал с того, что одного меня счел за лишнего? Что мне во всей этой
красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь
знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в
солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает
свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему
до сих пор не хотел понять это! О, я ведь знаю, как бы хотелось князю и всем
им довести меня до того, чтоб и я, вместо всех этих "коварных и злобных"
речей, пропел из благонравия и для торжества нравственности знаменитую и
классическую строфу Мильвуа: "О, puissent voir votre beautй sacrйe Tant
d'amis sourds а mes adieux! Qu'ils meurent pleins de jours, que lew mort
soit pleurйe! Qu'un ami leur ferme les yeux!"
"Но верьте, верьте, простодушные люди, что и в этой благонравной
строфе, в этом академическом благословении миру во французских стихах засело
столько затаенной желчи, столько непримиримой, самоусладившейся в рифмах
злобы, что даже сам поэт, может быть, попал в просак и принял эту злобу за
слезы умиления, с тем и помер; мир его праху! Знайте, что есть такой предел
позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого
человек уже не может идти, и с которого начинает ощущать в самом позоре
своем громадное наслаждение... Ну, конечно, смирение есть громадная сила в
этом смысле, я это допускаю, - хотя и не в том смысле, в каком религия
принимает смирение за силу.
"Религия! Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть
зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало:
"я есмь!", и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться,
потому что там так для чего-то, - и даже без объяснения для чего, - это
надо, пусть, я все это допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при
этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя
от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь
обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и
гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобил
если б я в цвете здоровья и сил посягнул на мою жизнь, которая "могла бы
быть полезна моему ближнему", и т. д., то нравственность могла бы еще
упрекнуть меня, по старой рутине, за то, что я распорядился моею жизнию без
спросу, или там в чем сама знает. Но теперь, теперь, когда мне уже прочитан
срок приговора? Какой нравственности нужно еще сверх вашей жизни, и
последнее хрипение, с которым вы отдадите последний атом жизни, выслушивая
утешения князя, который непременно дойдет в своих христианских
доказательствах до счастливой мысли, что в сущности оно даже и лучше, что вы
умираете. (Такие как он христиане всегда доходят до этой идеи: это их
любимый конек.) И чего им хочется с их смешными "павловскими деревьями"?
Усладить последние часы моей жизни? Неужто им непонятно, что чем более я
забудусь, чем более отдамся этому последнему призраку жизни и любви, которым
они хотят заслонить от меня мою Мейерову стену и все, что на ней так
откровенно и простодушно написано, тем несчастнее они меня сделают? Для чего
мне ваша природа, ваш Павловский парк, ваши восходы и закаты солнца, ваше
голубое небо и ваши вседовольные лица, когда весь этот пир, которому нет
конца, начал с того, что одного меня счел за лишнего? Что мне во всей этой
красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь
знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в
солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает
свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему
до сих пор не хотел понять это! О, я ведь знаю, как бы хотелось князю и всем
им довести меня до того, чтоб и я, вместо всех этих "коварных и злобных"
речей, пропел из благонравия и для торжества нравственности знаменитую и
классическую строфу Мильвуа: "О, puissent voir votre beautй sacrйe Tant
d'amis sourds а mes adieux! Qu'ils meurent pleins de jours, que lew mort
soit pleurйe! Qu'un ami leur ferme les yeux!"
"Но верьте, верьте, простодушные люди, что и в этой благонравной
строфе, в этом академическом благословении миру во французских стихах засело
столько затаенной желчи, столько непримиримой, самоусладившейся в рифмах
злобы, что даже сам поэт, может быть, попал в просак и принял эту злобу за
слезы умиления, с тем и помер; мир его праху! Знайте, что есть такой предел
позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого
человек уже не может идти, и с которого начинает ощущать в самом позоре
своем громадное наслаждение... Ну, конечно, смирение есть громадная сила в
этом смысле, я это допускаю, - хотя и не в том смысле, в каком религия
принимает смирение за силу.
"Религия! Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть
зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало:
"я есмь!", и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться,
потому что там так для чего-то, - и даже без объяснения для чего, - это
надо, пусть, я все это допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при
этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя
от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь
обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и
гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобил