Когда я отворил ей дверь, мне тотчас
представилась мысль: как же мог он войти, когда дверь была заперта? Я
справился и убедился, что настоящему Рогожину невозможно было войти, потому
что все наши двери на ночь запираются на замок.
"Вот этот особенный случай, который я так подробно описал, и был
причиной, что я совершенно "решился". Окончательному решению способствовала,
стало быть, не логика, не логическое убеждение, а отвращение. Нельзя
оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы.
Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе,
принимающей вид тарантула. И только тогда, когда я, уже в сумерки, ощутил,
наконец, в себе окончательный момент полный решимости, мне стало легче. Это
был только первый момент; за другим моментом я ездил в Павловск, но это уже
довольно объяснено".
VII.
"У меня был маленький карманный пистолет; я завел его, когда еще был
ребенком, в тот смешной возраст, когда вдруг начинают нравиться истории о
дуэлях, о нападениях разбойников, о том как и меня вызовут на дуэль, и как
благородно я буду стоять под пистолетом. Месяц тому назад я его осмотрел и
приготовил. В ящике, где он лежал, отыскались две пули, а в пороховом рожке
пороху заряда на три. Пистолет этот дрянь, берет в сторону и бьет всего
шагов на пятнадцать; но уж, конечно, может своротить череп на сторону, если
приставить его вплоть к виску.
"Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца и сойдя в парк, чтобы
не обеспокоить никого на даче. Мое "Объяснение" достаточно объяснит все дело
полиции. Охотники до психологии и те, кому надо, могут вывести из него все,
что им будет угодно. Я бы не желал, однако ж, чтоб эта рукопись предана была
гласности. Прошу князя сохранить экземпляр у себя и сообщить другой
экземпляр Аглае Ивановне Епанчиной. Такова моя воля. Завещаю мой скелет в
Медицинскую Академию для научной пользы.
"Я не признаю судей над собою и знаю, что я теперь вне всякой власти
суда. Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг
вздумалось теперь убить кого угодно, хоть десять человек разом, или сделать
что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете,
то в какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя
неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний? Я умер бы комфортно в их
госпитале, в тепле и с внимательным доктором, и, может быть, гораздо
комфортнее и теплее, чем у себя дома. Не понимаю, почему людям в таком же
как я положении не приходит такая же мысль в голову, хоть бы только для
штуки? Может быть, впрочем, и приходит; веселых людей и у нас много
отыщется.
"Но если я и не признаю суда над собой, то все-таки знаю, что меня
будут судить, когда я уже буду ответчиком глухим и безгласным. Не хочу
уходить, не оставив слова в ответ, - слова свободного, а не вынужденного, -
не для оправдания, - о, нет! просить прощения мне не у кого и не в чем, - а
так, потому что сам желаю того.
"Тут, во-первых, странная мысль: кому, во имя какого права, во имя
какого побуждения вздумалось бы оспаривать теперь у меня мое право на эти
две-три недели моего срока? Какому суду тут дело? Кому именно нужно, чтоб я
был не только приговорен, но и благонравно выдержал срок приговора? Неужели
в самом деле, кому-нибудь это надо? Для нравственности? Я еще по
представилась мысль: как же мог он войти, когда дверь была заперта? Я
справился и убедился, что настоящему Рогожину невозможно было войти, потому
что все наши двери на ночь запираются на замок.
"Вот этот особенный случай, который я так подробно описал, и был
причиной, что я совершенно "решился". Окончательному решению способствовала,
стало быть, не логика, не логическое убеждение, а отвращение. Нельзя
оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы.
Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе,
принимающей вид тарантула. И только тогда, когда я, уже в сумерки, ощутил,
наконец, в себе окончательный момент полный решимости, мне стало легче. Это
был только первый момент; за другим моментом я ездил в Павловск, но это уже
довольно объяснено".
VII.
"У меня был маленький карманный пистолет; я завел его, когда еще был
ребенком, в тот смешной возраст, когда вдруг начинают нравиться истории о
дуэлях, о нападениях разбойников, о том как и меня вызовут на дуэль, и как
благородно я буду стоять под пистолетом. Месяц тому назад я его осмотрел и
приготовил. В ящике, где он лежал, отыскались две пули, а в пороховом рожке
пороху заряда на три. Пистолет этот дрянь, берет в сторону и бьет всего
шагов на пятнадцать; но уж, конечно, может своротить череп на сторону, если
приставить его вплоть к виску.
"Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца и сойдя в парк, чтобы
не обеспокоить никого на даче. Мое "Объяснение" достаточно объяснит все дело
полиции. Охотники до психологии и те, кому надо, могут вывести из него все,
что им будет угодно. Я бы не желал, однако ж, чтоб эта рукопись предана была
гласности. Прошу князя сохранить экземпляр у себя и сообщить другой
экземпляр Аглае Ивановне Епанчиной. Такова моя воля. Завещаю мой скелет в
Медицинскую Академию для научной пользы.
"Я не признаю судей над собою и знаю, что я теперь вне всякой власти
суда. Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг
вздумалось теперь убить кого угодно, хоть десять человек разом, или сделать
что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете,
то в какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя
неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний? Я умер бы комфортно в их
госпитале, в тепле и с внимательным доктором, и, может быть, гораздо
комфортнее и теплее, чем у себя дома. Не понимаю, почему людям в таком же
как я положении не приходит такая же мысль в голову, хоть бы только для
штуки? Может быть, впрочем, и приходит; веселых людей и у нас много
отыщется.
"Но если я и не признаю суда над собой, то все-таки знаю, что меня
будут судить, когда я уже буду ответчиком глухим и безгласным. Не хочу
уходить, не оставив слова в ответ, - слова свободного, а не вынужденного, -
не для оправдания, - о, нет! просить прощения мне не у кого и не в чем, - а
так, потому что сам желаю того.
"Тут, во-первых, странная мысль: кому, во имя какого права, во имя
какого побуждения вздумалось бы оспаривать теперь у меня мое право на эти
две-три недели моего срока? Какому суду тут дело? Кому именно нужно, чтоб я
был не только приговорен, но и благонравно выдержал срок приговора? Неужели
в самом деле, кому-нибудь это надо? Для нравственности? Я еще по