же он не хочет говорить? То, что он пришел
так поздно, мне показалось, конечно, странным, но помню, что я не был бог
знает как изумлен собственно этим. Даже напротив: я хоть утром ему и не
высказал ясно моей мысли, но я знаю, что он ее понял; а эта мысль была
такого свойства, что по поводу ее, конечно, можно было придти поговорить еще
раз, хотя бы даже и очень поздно. Я так и думал, что он за этим пришел. Мы
утром расстались несколько враждебно, и я даже помню, он раза два поглядел
на меня очень насмешливо. Вот эту-то насмешку я теперь и прочел в его
взгляде, она-то меня и обидела. В том же, что это действительно сам Рогожин,
а не видение, не бред, я сначала нисколько не сомневался. Даже и мысли не
было.
"Между тем он продолжал все сидеть и все смотрел на меня с тою же
усмешкой. Я злобно повернулся на постели, тоже облокотился на подушку, и
нарочно решился тоже молчать, хотя бы мы все время так просидели. Я
непременно почему-то хотел, чтоб он начал первый. Я думаю, так прошло минут
с двадцать. Вдруг мне представилась мысль: что если это не Рогожин, а только
видение?
"Ни в болезни моей и никогда прежде я не видел еще ни разу ни одного
привидения; но мне всегда казалось, еще когда я был мальчиком и даже теперь,
то-есть недавно, что если я увижу хоть раз привидение, то тут же на месте
умру, даже несмотря на то, что я ни в какие привидения не верю. Но когда мне
пришла мысль, что это не Рогожин, а только привидение, то помню, я нисколько
не испугался. Мало того, я на это даже злился. Странно еще и то, что
разрешение вопроса: привидение ли это, или сам Рогожин, как-то вовсе не так
занимало меня и тревожило, как бы, кажется, следовало; мне кажется, что я о
чем-то другом тогда думал. Меня, например, гораздо более занимало, почему
Рогожин, который давеча был в домашнем шлафроке и в туфлях, теперь во фраке,
в белом жилете и в белом галстуке? Мелькала тоже мысль: если это привидение,
и я его не боюсь, то почему же не встать, не подойти к нему и не
удостовериться самому? Может быть, впрочем, я не смел и боялся. Но когда я
только что успел подумать, что я боюсь, вдруг как будто льдом провели по
всему моему телу; я почувствовал холод в спине, и колени мои вздрогнули. В
самое это мгновение, точно угадав, что я боюсь. Рогожин отклонил свою руку,
на которую облокачивался, выпрямился и стал раздвигать свой рот, точно
готовясь смеяться; он смотрел на меня в упор. Бешенство охватило меня до
того, что я решительно хотел на него броситься, но так как я поклялся, что
не начну первый говорить, то и остался на кровати, тем более, что я все еще
был не уверен, сам ли это Рогожин иди нет?
"Я не помню наверно, сколько времени это продолжалось; не помню тоже
наверно, забывался ли я иногда минутами или нет? Только наконец Рогожин
встал, так же медленно и внимательно осмотрел меня, как и прежде, когда
вошел, но усмехаться перестал, и тихо, почти на цыпочках, подошел к двери,
отворил ее, притворил и вышел. Я не встал с постели; не помню, сколько
времени я пролежал еще с открытыми глазами и все думал; бог знает о чем я
думал; не помню тоже, как я забылся. На другое утро я проснулся, когда
стучались в мою дверь, в десятом часу. У меня так условлено, что если я сам
не отворю дверь до десятого часу и не крикну, чтобы мне подали чаю, то
Матрена сама должна постучать ко мне.
так поздно, мне показалось, конечно, странным, но помню, что я не был бог
знает как изумлен собственно этим. Даже напротив: я хоть утром ему и не
высказал ясно моей мысли, но я знаю, что он ее понял; а эта мысль была
такого свойства, что по поводу ее, конечно, можно было придти поговорить еще
раз, хотя бы даже и очень поздно. Я так и думал, что он за этим пришел. Мы
утром расстались несколько враждебно, и я даже помню, он раза два поглядел
на меня очень насмешливо. Вот эту-то насмешку я теперь и прочел в его
взгляде, она-то меня и обидела. В том же, что это действительно сам Рогожин,
а не видение, не бред, я сначала нисколько не сомневался. Даже и мысли не
было.
"Между тем он продолжал все сидеть и все смотрел на меня с тою же
усмешкой. Я злобно повернулся на постели, тоже облокотился на подушку, и
нарочно решился тоже молчать, хотя бы мы все время так просидели. Я
непременно почему-то хотел, чтоб он начал первый. Я думаю, так прошло минут
с двадцать. Вдруг мне представилась мысль: что если это не Рогожин, а только
видение?
"Ни в болезни моей и никогда прежде я не видел еще ни разу ни одного
привидения; но мне всегда казалось, еще когда я был мальчиком и даже теперь,
то-есть недавно, что если я увижу хоть раз привидение, то тут же на месте
умру, даже несмотря на то, что я ни в какие привидения не верю. Но когда мне
пришла мысль, что это не Рогожин, а только привидение, то помню, я нисколько
не испугался. Мало того, я на это даже злился. Странно еще и то, что
разрешение вопроса: привидение ли это, или сам Рогожин, как-то вовсе не так
занимало меня и тревожило, как бы, кажется, следовало; мне кажется, что я о
чем-то другом тогда думал. Меня, например, гораздо более занимало, почему
Рогожин, который давеча был в домашнем шлафроке и в туфлях, теперь во фраке,
в белом жилете и в белом галстуке? Мелькала тоже мысль: если это привидение,
и я его не боюсь, то почему же не встать, не подойти к нему и не
удостовериться самому? Может быть, впрочем, я не смел и боялся. Но когда я
только что успел подумать, что я боюсь, вдруг как будто льдом провели по
всему моему телу; я почувствовал холод в спине, и колени мои вздрогнули. В
самое это мгновение, точно угадав, что я боюсь. Рогожин отклонил свою руку,
на которую облокачивался, выпрямился и стал раздвигать свой рот, точно
готовясь смеяться; он смотрел на меня в упор. Бешенство охватило меня до
того, что я решительно хотел на него броситься, но так как я поклялся, что
не начну первый говорить, то и остался на кровати, тем более, что я все еще
был не уверен, сам ли это Рогожин иди нет?
"Я не помню наверно, сколько времени это продолжалось; не помню тоже
наверно, забывался ли я иногда минутами или нет? Только наконец Рогожин
встал, так же медленно и внимательно осмотрел меня, как и прежде, когда
вошел, но усмехаться перестал, и тихо, почти на цыпочках, подошел к двери,
отворил ее, притворил и вышел. Я не встал с постели; не помню, сколько
времени я пролежал еще с открытыми глазами и все думал; бог знает о чем я
думал; не помню тоже, как я забылся. На другое утро я проснулся, когда
стучались в мою дверь, в десятом часу. У меня так условлено, что если я сам
не отворю дверь до десятого часу и не крикну, чтобы мне подали чаю, то
Матрена сама должна постучать ко мне.