спухшее, со страшными, вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты,
зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным,
стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного
человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно
труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его,
его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у
креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они
поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно
приходит понятие, что если так ужасна смерть, и так сильны законы природы,
то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот,
который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась,
который воскликнул: "Талифа куми" - и девица встала, "Лазарь, гряди вон", -
и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде
какого-то огромного, неумолимого и немого зверя, или вернее, гораздо вернее
сказать, хоть и странно, - в виде какой-нибудь громадной машины новейшего
устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя,
глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо - такое существо,
которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и
создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого
существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной,
наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам
невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на
картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер,
раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были
разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль,
которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый
учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на
крест, и так ли бы умер как теперь? Этот вопрос тоже невольно мерещится,
когда смотришь на картину.
"Все это мерещилось и мне отрывками, может быть, действительно между
бредом, иногда даже в образах, целые полтора часа по уходе Коли. Может ли
мерещиться в образе то, что не имеет образа? Но мне как будто казалось
временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту
бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то
будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то
огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это то самое
темное, глухое и всесильное существо, и смеялся над моим негодованием. В
моей комнате, пред образом, всегда зажигают на ночь лампадку, - свет тусклый
и ничтожный, но однако ж разглядеть все можно, а под лампадкой даже можно
читать. Я думаю, что был уже час первый в начале; я совершенно не спал и
лежал с открытыми глазами; вдруг дверь моей комнаты отворилась, и вошел
Рогожин.
"Он вошел, затворил дверь, молча посмотрел на меня и тихо прошел в угол
к тому стулу, который стоит почти под самою лампадкой. Я очень удивился и
смотрел в ожидании; Рогожин облокотился на столик и стал молча глядеть на
меня. Так прошло минуты две, три, и я помню, что его молчание очень меня
обидело и раздосадовало. Почему
зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным,
стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного
человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно
труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его,
его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у
креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они
поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно
приходит понятие, что если так ужасна смерть, и так сильны законы природы,
то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот,
который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась,
который воскликнул: "Талифа куми" - и девица встала, "Лазарь, гряди вон", -
и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде
какого-то огромного, неумолимого и немого зверя, или вернее, гораздо вернее
сказать, хоть и странно, - в виде какой-нибудь громадной машины новейшего
устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя,
глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо - такое существо,
которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и
создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого
существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной,
наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам
невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на
картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер,
раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были
разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль,
которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый
учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на
крест, и так ли бы умер как теперь? Этот вопрос тоже невольно мерещится,
когда смотришь на картину.
"Все это мерещилось и мне отрывками, может быть, действительно между
бредом, иногда даже в образах, целые полтора часа по уходе Коли. Может ли
мерещиться в образе то, что не имеет образа? Но мне как будто казалось
временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту
бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то
будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то
огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это то самое
темное, глухое и всесильное существо, и смеялся над моим негодованием. В
моей комнате, пред образом, всегда зажигают на ночь лампадку, - свет тусклый
и ничтожный, но однако ж разглядеть все можно, а под лампадкой даже можно
читать. Я думаю, что был уже час первый в начале; я совершенно не спал и
лежал с открытыми глазами; вдруг дверь моей комнаты отворилась, и вошел
Рогожин.
"Он вошел, затворил дверь, молча посмотрел на меня и тихо прошел в угол
к тому стулу, который стоит почти под самою лампадкой. Я очень удивился и
смотрел в ожидании; Рогожин облокотился на столик и стал молча глядеть на
меня. Так прошло минуты две, три, и я помню, что его молчание очень меня
обидело и раздосадовало. Почему