очил со стула и отвернулся. Жена его плакала в углу, ребенок
начал опять пищать. Я вынул мою записную книжку и стал в нее записывать.
Когда я кончил и встал он стоял предо мной и глядел с боязливым
любопытством.
"- Я записал ваше имя, - сказал я ему, - ну, и все прочее: место
служения, имя вашего губернатора, числа, месяцы. У меня есть один товарищ,
еще по школе, Бахмутов, а у него дядя Петр Матвеевич Бахмутов,
действительный статский советник и служит директором...
"- Петр Матвеевич Бахмутов! - вскрикнул мой медик, чуть не задрожав: -
но ведь от него-то почти все и зависит!
"В самом деле, в истории моего медика и в развязке ее, которой я
нечаянно способствовал, все сошлось и уладилось, как будто нарочно было к
тому приготовлено, решительно точно в романе. Я сказал этим бедным людям,
чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный
гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не
гимназист), и что имени моего нечего им знать, но что я пойду сейчас же на
Васильевский Остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно,
что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей,
решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя в
нем последнюю отрасль своей фамилии, то, "может быть, мой товарищ и сможет
сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди"...
"- Мне бы только дозволили объясниться с его превосходительством!
Только бы я возмог получить честь объяснить на словах! - воскликнул он,
дрожа как в лихорадке и с сверкавшими глазами. Он так и сказал: возмог.
Повторив еще раз, что дело наверно лопнет, и все окажется вздором, я
прибавил, что если завтра утром я к ним не приду, то значит дело кончено, и
им нечего ждать. Они выпроводили меня с поклонами, они были почти не в своем
уме. Никогда не забуду выражения их лиц. Я взял извозчика и тотчас же
отправился на Васильевский Остров.
"С этим Бахмутовым в гимназии, в продолжение нескольких лет, я был в
постоянной вражде. У нас он считался аристократом, по крайней мере, я так
называл его: прекрасно одевался, приезжал на своих лошадях, нисколько не
фанфаронил, всегда был превосходный товарищ, всегда был необыкновенно весел
и даже иногда очень остер, хотя ума был совсем не далекого, несмотря на то,
что всегда был первым в классе; я же никогда, ни в чем не был первым. Все
товарищи любили его, кроме меня одного. Он несколько раз в эти несколько лет
подходил ко мне; но я каждый раз угрюмо и раздражительно от него
отворачивался. Теперь я уже не видал его с год; он был в университете.
Когда, часу в девятом, я вошел к нему (при больших церемониях: обо мне
докладывали), он встретил меня сначала с удивлением, вовсе даже
неприветливо, но тотчас повеселел и, глядя на меня, вдруг расхохотался.
"- Да что это вздумалось вам придти ко мне, Терентьев? - вскричал он со
своею всегдашнею, милой развязностию, иногда дерзкою, но никогда не
оскорблявшею, которую я так в нем любил и за которую так его ненавидел. - Но
что это, - вскричал он с испугом, - вы так больны!
"Кашель меня замучил опять, я упал на стул и едва мог отдышаться.
"- Не беспокойтесь, у меня чахотка, - сказал я, - я к вам с просьбой.
"Он уселся с удивлением, и я тотчас же изложил ему всю
начал опять пищать. Я вынул мою записную книжку и стал в нее записывать.
Когда я кончил и встал он стоял предо мной и глядел с боязливым
любопытством.
"- Я записал ваше имя, - сказал я ему, - ну, и все прочее: место
служения, имя вашего губернатора, числа, месяцы. У меня есть один товарищ,
еще по школе, Бахмутов, а у него дядя Петр Матвеевич Бахмутов,
действительный статский советник и служит директором...
"- Петр Матвеевич Бахмутов! - вскрикнул мой медик, чуть не задрожав: -
но ведь от него-то почти все и зависит!
"В самом деле, в истории моего медика и в развязке ее, которой я
нечаянно способствовал, все сошлось и уладилось, как будто нарочно было к
тому приготовлено, решительно точно в романе. Я сказал этим бедным людям,
чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный
гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не
гимназист), и что имени моего нечего им знать, но что я пойду сейчас же на
Васильевский Остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно,
что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей,
решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя в
нем последнюю отрасль своей фамилии, то, "может быть, мой товарищ и сможет
сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди"...
"- Мне бы только дозволили объясниться с его превосходительством!
Только бы я возмог получить честь объяснить на словах! - воскликнул он,
дрожа как в лихорадке и с сверкавшими глазами. Он так и сказал: возмог.
Повторив еще раз, что дело наверно лопнет, и все окажется вздором, я
прибавил, что если завтра утром я к ним не приду, то значит дело кончено, и
им нечего ждать. Они выпроводили меня с поклонами, они были почти не в своем
уме. Никогда не забуду выражения их лиц. Я взял извозчика и тотчас же
отправился на Васильевский Остров.
"С этим Бахмутовым в гимназии, в продолжение нескольких лет, я был в
постоянной вражде. У нас он считался аристократом, по крайней мере, я так
называл его: прекрасно одевался, приезжал на своих лошадях, нисколько не
фанфаронил, всегда был превосходный товарищ, всегда был необыкновенно весел
и даже иногда очень остер, хотя ума был совсем не далекого, несмотря на то,
что всегда был первым в классе; я же никогда, ни в чем не был первым. Все
товарищи любили его, кроме меня одного. Он несколько раз в эти несколько лет
подходил ко мне; но я каждый раз угрюмо и раздражительно от него
отворачивался. Теперь я уже не видал его с год; он был в университете.
Когда, часу в девятом, я вошел к нему (при больших церемониях: обо мне
докладывали), он встретил меня сначала с удивлением, вовсе даже
неприветливо, но тотчас повеселел и, глядя на меня, вдруг расхохотался.
"- Да что это вздумалось вам придти ко мне, Терентьев? - вскричал он со
своею всегдашнею, милой развязностию, иногда дерзкою, но никогда не
оскорблявшею, которую я так в нем любил и за которую так его ненавидел. - Но
что это, - вскричал он с испугом, - вы так больны!
"Кашель меня замучил опять, я упал на стул и едва мог отдышаться.
"- Не беспокойтесь, у меня чахотка, - сказал я, - я к вам с просьбой.
"Он уселся с удивлением, и я тотчас же изложил ему всю