зону легко. Когда он поровнялся с фонарем, шагах предо мной в десяти, я
заметил, что у него что-то выпало из кармана. Я поспешил поднять - и было
время, потому что уже подскочил какой-то в длинном кафтане, но, увидев вещь
в моих руках, спорить не стал, бегло заглянул мне в руки и проскользнул
мимо. Эта вещь была большой, сафьянный, старого устройства и туго набитый
бумажник; но почему-то я с первого взгляда угадал, что в нем было что
угодно, но только не деньги. Потерявший прохожий шел уже шагах в сорока
предо мной и Скоро за толпой пропал из виду. Я побежал и стал ему кричать;
но так как кроме "эй! мне нечего было крикнуть, то он и не обернулся. Вдруг
он шмыгнул налево, в ворота одного дома. Когда я вбежал в ворота, под
которыми было очень темно, уже никого не было. Дом был огромной величины,
одна из тех громадин, которые строятся аферистами для мелких квартир; в иных
из таких домов бывает иногда нумеров до ста. Когда я пробежал ворота, мне
показалось, что в правом, заднем углу огромного двора, как будто идет
человек, хотя в темноте я едва лишь мог различать. Добежав до угла, я увидел
вход на лестницу; лестница была узкая, чрезвычайно грязная и совсем не
освещенная; но слышалось, что в высоте взбегал еще по ступенькам человек, и
я пустился на лестницу, рассчитывая, что покамест ему где-нибудь отопрут, я
его догоню. Так и вышло. Лестницы были прекоротенькие, число их было
бесконечное, так что я ужасно задохся; дверь отворили и затворили опять в
пятом этаже, я это угадал еще тремя лестницами ниже. Покамест я взбежал,
пока отдышался на площадке, пока искал звонка, прошло несколько минут. Мне
отворила наконец одна баба, которая в крошечной кухне вздувала самовар; она
выслушала молча мои вопросы, ничего, конечно, не поняла и молча отворила мне
дверь в следующую комнату, тоже маленькую, ужасно низенькую, с скверною
необходимою мебелью и с широкою огромною постелью под занавесками, на
которой лежал "Терентьич" (так кликнула баба), мне показалось, хмельной. На
столе догорал огарок в железном ночнике и стоял полуштоф, почти
опорожненный. Терентьич что-то промычал мне, лежа, и махнул на следующую
дверь, а баба ушла, так что мне ничего не оставалось, как отворить эту
дверь. Я так и сделал, и вошел в следующую комнату.
"Эта комната была еще уже и теснее предыдущей, так что я не знал даже,
где повернуться; узкая, односпальная кровать в углу занимала ужасно много
места; прочей мебели было всего три простые стула, загроможденные всякими
лохмотьями, и самый простой кухонный, деревянный стол пред стареньким
клеенчатым диваном, так что между столом и кроватью почти уже нельзя было
пройти. На столе горел такой же железный ночник с сальною свечкой, как и в
той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть,
трехнедельный, судя по крику; его "переменяла", то-есть перепеленывала,
больная и бледная женщина, кажется, молодая, в сильном неглиже и, может
быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и
кричал, в ожидании тощей груди. На диване спал другой ребенок, трехлетняя
девочка, прикрытая, кажется, фраком. У стола стоял господин в очень
истрепанном сюртуке (он уже снял пальто, и оно лежало на кровати) и
развертывал синюю бумагу, в которой было завернуто фунта два пшеничного
хлеба и две мален
заметил, что у него что-то выпало из кармана. Я поспешил поднять - и было
время, потому что уже подскочил какой-то в длинном кафтане, но, увидев вещь
в моих руках, спорить не стал, бегло заглянул мне в руки и проскользнул
мимо. Эта вещь была большой, сафьянный, старого устройства и туго набитый
бумажник; но почему-то я с первого взгляда угадал, что в нем было что
угодно, но только не деньги. Потерявший прохожий шел уже шагах в сорока
предо мной и Скоро за толпой пропал из виду. Я побежал и стал ему кричать;
но так как кроме "эй! мне нечего было крикнуть, то он и не обернулся. Вдруг
он шмыгнул налево, в ворота одного дома. Когда я вбежал в ворота, под
которыми было очень темно, уже никого не было. Дом был огромной величины,
одна из тех громадин, которые строятся аферистами для мелких квартир; в иных
из таких домов бывает иногда нумеров до ста. Когда я пробежал ворота, мне
показалось, что в правом, заднем углу огромного двора, как будто идет
человек, хотя в темноте я едва лишь мог различать. Добежав до угла, я увидел
вход на лестницу; лестница была узкая, чрезвычайно грязная и совсем не
освещенная; но слышалось, что в высоте взбегал еще по ступенькам человек, и
я пустился на лестницу, рассчитывая, что покамест ему где-нибудь отопрут, я
его догоню. Так и вышло. Лестницы были прекоротенькие, число их было
бесконечное, так что я ужасно задохся; дверь отворили и затворили опять в
пятом этаже, я это угадал еще тремя лестницами ниже. Покамест я взбежал,
пока отдышался на площадке, пока искал звонка, прошло несколько минут. Мне
отворила наконец одна баба, которая в крошечной кухне вздувала самовар; она
выслушала молча мои вопросы, ничего, конечно, не поняла и молча отворила мне
дверь в следующую комнату, тоже маленькую, ужасно низенькую, с скверною
необходимою мебелью и с широкою огромною постелью под занавесками, на
которой лежал "Терентьич" (так кликнула баба), мне показалось, хмельной. На
столе догорал огарок в железном ночнике и стоял полуштоф, почти
опорожненный. Терентьич что-то промычал мне, лежа, и махнул на следующую
дверь, а баба ушла, так что мне ничего не оставалось, как отворить эту
дверь. Я так и сделал, и вошел в следующую комнату.
"Эта комната была еще уже и теснее предыдущей, так что я не знал даже,
где повернуться; узкая, односпальная кровать в углу занимала ужасно много
места; прочей мебели было всего три простые стула, загроможденные всякими
лохмотьями, и самый простой кухонный, деревянный стол пред стареньким
клеенчатым диваном, так что между столом и кроватью почти уже нельзя было
пройти. На столе горел такой же железный ночник с сальною свечкой, как и в
той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть,
трехнедельный, судя по крику; его "переменяла", то-есть перепеленывала,
больная и бледная женщина, кажется, молодая, в сильном неглиже и, может
быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и
кричал, в ожидании тощей груди. На диване спал другой ребенок, трехлетняя
девочка, прикрытая, кажется, фраком. У стола стоял господин в очень
истрепанном сюртуке (он уже снял пальто, и оно лежало на кровати) и
развертывал синюю бумагу, в которой было завернуто фунта два пшеничного
хлеба и две мален