ькие колбасы, На столе, кроме того, был чайник с чаем, и
валялись куски черного хлеба. Из-под кровати высовывался незапертый чемодан,
и торчали два узла с каким-то тряпьем.
"Одним словом, был страшный беспорядок. Мне показалось с первого
взгляда, что оба они, и господин, и дама - люди порядочные, но доведенные
бедностью до того унизительного состояния, в котором беспорядок одолевает
наконец всякую попытку бороться с ним и даже доводит людей до горькой
потребности находить в самом беспорядке этом, каждый день увеличивающемся,
какое-то горькое и как будто мстительное ощущение удовольствия.
"Когда я вошел, господин этот, тоже только что предо мною вошедший и
развертывавший свои припасы, о чем-то быстро и горячо переговаривался с
женой; та, хоть и не кончила еще пеленания, но уже успела занюнить; известия
были, должно быть, скверные, по обыкновению. Лицо этого господина, которому
было лет двадцать восемь на вид, смуглое и сухое, обрамленное черными
бакенбардами, с выбритым до лоску подбородком, показалось мне довольно
приличным и даже приятным; оно было угрюмо, с угрюмым взглядом, но с
каким-то болезненным оттенком гордости, слишком легко раздражающейся. Когда
я вошел, произошла странная сцена.
"Есть люди, которые в своей раздражительной обидчивости находят
чрезвычайное наслаждение, и особенно когда она в них доходит (что случается
всегда очень быстро) до последнего предела; в это мгновение им даже,
кажется, приятнее быть обиженными чем необиженными. Эти раздражающиеся
всегда потом ужасно мучатся раскаянием, если они умны, разумеется, и в
состоянии сообразить, что разгорячились в десять раз более, чем следовало.
Господин этот некоторое время смотрел на меня с изумлением, а жена с
испугом, как будто в том была страшная диковина, что и к ним кто-нибудь мог
войти; но вдруг он набросился на меня чуть не с бешенством; я не успел еще
пробормотать двух слов, а он, особенно видя, что я одет порядочно, почел,
должно быть, себя страшно обиженным тем, что я осмелился так бесцеремонно
заглянуть в его угол и увидать всю безобразную обстановку, которой он сам
так стыдился. Конечно, он обрадовался случаю сорвать хоть на ком-нибудь свою
злость на все свои неудачи. Одну минуту я даже думал, что он бросится в
драку; он побледнел точно в женской истерике и ужасно испугал жену.
"- Как вы смели так войти? Вон! - кричал он, дрожа и даже едва
выговаривая слова. Но вдруг он увидал в руках моих свой бумажник.
"- Кажется, вы обронили, - сказал я, как можно спокойнее и суше. (Так,
впрочем, и следовало.)
"Тот стоял предо мной в совершенном испуге и некоторое время как будто
понять ничего не мог; потом быстро схватился за свой боковой карман, разинул
рот от ужаса и ударил себя рукой по лбу.
"- Боже! Где вы нашли? Каким образом?
"Я объяснил в самых коротких словах и по возможности еще суше, как я
поднял бумажник, как я бежал и звал его и как, наконец, по догадке и почти
ощупью, взбежал за ним по лестнице.
"- О, боже! - вскрикнул он, обращаясь к жене: - тут все наши документы,
тут мои последние инструменты, тут все... о, милостивый государь, знаете ли
вы, что вы для меня сделали? Я бы пропал!
"Я схватился между тем за ручку двери, чтобы, не отвечая, уйти; но я
сам задыхался, и вдруг волнение мое разразилось таким сильнейшим припадком
кашля, ч
валялись куски черного хлеба. Из-под кровати высовывался незапертый чемодан,
и торчали два узла с каким-то тряпьем.
"Одним словом, был страшный беспорядок. Мне показалось с первого
взгляда, что оба они, и господин, и дама - люди порядочные, но доведенные
бедностью до того унизительного состояния, в котором беспорядок одолевает
наконец всякую попытку бороться с ним и даже доводит людей до горькой
потребности находить в самом беспорядке этом, каждый день увеличивающемся,
какое-то горькое и как будто мстительное ощущение удовольствия.
"Когда я вошел, господин этот, тоже только что предо мною вошедший и
развертывавший свои припасы, о чем-то быстро и горячо переговаривался с
женой; та, хоть и не кончила еще пеленания, но уже успела занюнить; известия
были, должно быть, скверные, по обыкновению. Лицо этого господина, которому
было лет двадцать восемь на вид, смуглое и сухое, обрамленное черными
бакенбардами, с выбритым до лоску подбородком, показалось мне довольно
приличным и даже приятным; оно было угрюмо, с угрюмым взглядом, но с
каким-то болезненным оттенком гордости, слишком легко раздражающейся. Когда
я вошел, произошла странная сцена.
"Есть люди, которые в своей раздражительной обидчивости находят
чрезвычайное наслаждение, и особенно когда она в них доходит (что случается
всегда очень быстро) до последнего предела; в это мгновение им даже,
кажется, приятнее быть обиженными чем необиженными. Эти раздражающиеся
всегда потом ужасно мучатся раскаянием, если они умны, разумеется, и в
состоянии сообразить, что разгорячились в десять раз более, чем следовало.
Господин этот некоторое время смотрел на меня с изумлением, а жена с
испугом, как будто в том была страшная диковина, что и к ним кто-нибудь мог
войти; но вдруг он набросился на меня чуть не с бешенством; я не успел еще
пробормотать двух слов, а он, особенно видя, что я одет порядочно, почел,
должно быть, себя страшно обиженным тем, что я осмелился так бесцеремонно
заглянуть в его угол и увидать всю безобразную обстановку, которой он сам
так стыдился. Конечно, он обрадовался случаю сорвать хоть на ком-нибудь свою
злость на все свои неудачи. Одну минуту я даже думал, что он бросится в
драку; он побледнел точно в женской истерике и ужасно испугал жену.
"- Как вы смели так войти? Вон! - кричал он, дрожа и даже едва
выговаривая слова. Но вдруг он увидал в руках моих свой бумажник.
"- Кажется, вы обронили, - сказал я, как можно спокойнее и суше. (Так,
впрочем, и следовало.)
"Тот стоял предо мной в совершенном испуге и некоторое время как будто
понять ничего не мог; потом быстро схватился за свой боковой карман, разинул
рот от ужаса и ударил себя рукой по лбу.
"- Боже! Где вы нашли? Каким образом?
"Я объяснил в самых коротких словах и по возможности еще суше, как я
поднял бумажник, как я бежал и звал его и как, наконец, по догадке и почти
ощупью, взбежал за ним по лестнице.
"- О, боже! - вскрикнул он, обращаясь к жене: - тут все наши документы,
тут мои последние инструменты, тут все... о, милостивый государь, знаете ли
вы, что вы для меня сделали? Я бы пропал!
"Я схватился между тем за ручку двери, чтобы, не отвечая, уйти; но я
сам задыхался, и вдруг волнение мое разразилось таким сильнейшим припадком
кашля, ч