л, ласкал
ребенка, пощелкивал ему пальцами, чтобы тот засмеялся. Так поступал он
множество лет, до самой смерти; дошло до того, что его знали по всей России
и по всей Сибири, то-есть все преступники. Мне рассказывал один бывший в
Сибири, что он сам был свидетелем, как самые закоренелые преступники
вспоминали про генерала, а между тем, посещая партии, генерал редко мог
раздать более двадцати копеек на брата. Правда, вспоминали его не то что
горячо, или как-нибудь там очень серьезно. Какой-нибудь из "несчастных",
убивших каких-нибудь двенадцать душ, заколовший шесть штук детей,
единственно для своего удовольствия (такие, говорят, бывали), вдруг ни с
того, ни с сего, когда-нибудь, и всего-то, может быть, один раз во все
двадцать лет, вдруг вздохнет и скажет: "А что-то теперь старичок-генерал,
жив ли еще?" При этом, может быть, даже и усмехнется, - и вот и только
всего-то. А почем вы знаете, какое семя заброшено в его душу на веки этим
"старичком-генералом", которого он не забыл в двадцать лет? Почем вы знаете,
Бахмутов, какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой
в судьбах приобщенной личности?.. Тут ведь целая жизнь и бесчисленное
множество сокрытых от нас разветвлений. Самый лучший шахматный игрок, самый
острый из них может рассчитать только несколько ходов вперед; про одного
французского игрока, умевшего рассчитать десять ходов вперед, писали как про
чудо. Сколько же тут ходов и сколько нам неизвестного? Бросая ваше семя,
бросая вашу "милостыню", ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы
отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой; вы взаимно
приобщаетесь один к другому; еще несколько внимания, и вы вознаграждаетесь
уже знанием, самыми неожиданными открытиями. Вы непременно станете смотреть
наконец на ваше дело как на науку? она захватит в себя всю вашу жизнь и
может наполнить всю жизнь. С другой стороны, все ваши мысли, все брошенные
вами семена, может быть, уже забытые вами, воплотятся и вырастут; получивший
от вас передаст другому. И почему вы знаете, какое участие вы будете иметь в
будущем разрешении судеб человечества? Если же знание и целая жизнь этой
работы вознесут вас наконец до того, что вы в состояний будете бросить
громадное семя, оставить миру в наследство громадную мысль, то... - И так
далее, я много тогда говорил. "- И подумать при этом, что вам-то и отказано
в жизни! - с горячим упреком кому-то вскричал Бахмутов.
"В эту минуту мы стояли на мосту, облокотившись на перила, и глядели на
Неву.
"- А знаете ли, что мне пришло в голову, - сказал я, нагнувшись еще
более над перилами.
"- Неужто броситься в воду? - вскричал Бахмутов чуть не в испуге. Может
быть, он прочел мою мысль в моем лице.
"- Нет, покамест одно только рассуждение, следующее: вот мне остается
теперь месяца два-три жить, может, четыре; но, например, когда будет
оставаться всего только два месяца, и если б я страшно захотел сделать одно
доброе дело, которое бы потребовало работы, беготни и хлопот, вот в роде
дела нашего доктора, то в таком случае я ведь должен бы был отказаться от
этого дела за недостатком остающегося мне времени и приискивать другое
"доброе дело", помельче, и которое в моих средствах (если уж так будет
разбирать меня на добрые дела). Согласитесь, что это забавная мысль!
"Бедный Бахм
ребенка, пощелкивал ему пальцами, чтобы тот засмеялся. Так поступал он
множество лет, до самой смерти; дошло до того, что его знали по всей России
и по всей Сибири, то-есть все преступники. Мне рассказывал один бывший в
Сибири, что он сам был свидетелем, как самые закоренелые преступники
вспоминали про генерала, а между тем, посещая партии, генерал редко мог
раздать более двадцати копеек на брата. Правда, вспоминали его не то что
горячо, или как-нибудь там очень серьезно. Какой-нибудь из "несчастных",
убивших каких-нибудь двенадцать душ, заколовший шесть штук детей,
единственно для своего удовольствия (такие, говорят, бывали), вдруг ни с
того, ни с сего, когда-нибудь, и всего-то, может быть, один раз во все
двадцать лет, вдруг вздохнет и скажет: "А что-то теперь старичок-генерал,
жив ли еще?" При этом, может быть, даже и усмехнется, - и вот и только
всего-то. А почем вы знаете, какое семя заброшено в его душу на веки этим
"старичком-генералом", которого он не забыл в двадцать лет? Почем вы знаете,
Бахмутов, какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой
в судьбах приобщенной личности?.. Тут ведь целая жизнь и бесчисленное
множество сокрытых от нас разветвлений. Самый лучший шахматный игрок, самый
острый из них может рассчитать только несколько ходов вперед; про одного
французского игрока, умевшего рассчитать десять ходов вперед, писали как про
чудо. Сколько же тут ходов и сколько нам неизвестного? Бросая ваше семя,
бросая вашу "милостыню", ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы
отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой; вы взаимно
приобщаетесь один к другому; еще несколько внимания, и вы вознаграждаетесь
уже знанием, самыми неожиданными открытиями. Вы непременно станете смотреть
наконец на ваше дело как на науку? она захватит в себя всю вашу жизнь и
может наполнить всю жизнь. С другой стороны, все ваши мысли, все брошенные
вами семена, может быть, уже забытые вами, воплотятся и вырастут; получивший
от вас передаст другому. И почему вы знаете, какое участие вы будете иметь в
будущем разрешении судеб человечества? Если же знание и целая жизнь этой
работы вознесут вас наконец до того, что вы в состояний будете бросить
громадное семя, оставить миру в наследство громадную мысль, то... - И так
далее, я много тогда говорил. "- И подумать при этом, что вам-то и отказано
в жизни! - с горячим упреком кому-то вскричал Бахмутов.
"В эту минуту мы стояли на мосту, облокотившись на перила, и глядели на
Неву.
"- А знаете ли, что мне пришло в голову, - сказал я, нагнувшись еще
более над перилами.
"- Неужто броситься в воду? - вскричал Бахмутов чуть не в испуге. Может
быть, он прочел мою мысль в моем лице.
"- Нет, покамест одно только рассуждение, следующее: вот мне остается
теперь месяца два-три жить, может, четыре; но, например, когда будет
оставаться всего только два месяца, и если б я страшно захотел сделать одно
доброе дело, которое бы потребовало работы, беготни и хлопот, вот в роде
дела нашего доктора, то в таком случае я ведь должен бы был отказаться от
этого дела за недостатком остающегося мне времени и приискивать другое
"доброе дело", помельче, и которое в моих средствах (если уж так будет
разбирать меня на добрые дела). Согласитесь, что это забавная мысль!
"Бедный Бахм