то я едва мог устоять. Я видел, как господин бросался во все
стороны, чтобы найти мне порожний стул, как он схватил, наконец, с одного
стула лохмотья, бросил их на пол и, торопясь, подал мне стул, осторожно меня
усаживая. Но кашель мой продолжался и не унимался еще минуты три. Когда я
очнулся, он уже сидел подле меня на другом стуле, с которого тоже, вероятно,
сбросил лохмотья на пол, и пристально в меня всматривался.
"- Вы, кажется... страдаете? - проговорил он тем тоном, каким
обыкновенно говорят доктора, приступая к больному. - Я сам... медик (он не
сказал: доктор), - и, проговорив это, он для чего-то указал мне рукой на
комнату, как бы протестуя против своего теперешнего положения, - я вижу, что
вы...
"- У меня чахотка, - проговорил я как можно короче и встал.
"Вскочил тотчас и он.
"- Может быть, вы преувеличиваете и... приняв средства...
"Он был очень сбит с толку и как будто все еще не мог придти в себя;
бумажник торчал у него в левой руке.
"- О, не беспокоитесь, - перебил я опять, хватаясь за ручку двери, -
меня смотрел на прошлой неделе Б-н (опять я ввернул тут Б-на), - и дело мое
решенное. Извините...
"Я было опять хотел отворить дверь и оставить моего сконфузившегося,
благодарного и раздавленного стыдом доктора, но проклятый кашель как раз
опять захватил меня. Тут мой доктор настоял, чтоб я опять присел отдохнуть;
он обратился к жене, и та, не оставляя своего места, проговорила мне
несколько благодарных и приветливых слов. При этом она очень сконфузилась,
так что даже румянец заиграл на ее бледно-желтых, сухих щеках. Я остался, но
с таким видом, который каждую секунду показывал, что ужасно боюсь их
стеснить (так и следовало). Раскаяние моего доктора, наконец, замучило его,
я это видел.
"- Если я... - начал он, поминутно обрывая и перескакивая, - я так вам
благодарен и так виноват пред вами... я... вы видите... - он опять указал на
комнату, - в настоящую минуту я нахожусь в таком положении...
"- О, - сказал я, - нечего и видеть; дело известное; вы, должно быть,
потеряли место и приехали объясняться и опять искать места?
"- Почему... вы узнали? - спросил он с удивлением.
"- С первого взгляда видно, - отвечал я поневоле насмешливо, - сюда
много приезжают из провинций с надеждами, бегают, и так вот и живут.
"Он вдруг заговорил с жаром, с дрожащими губами; он стал жаловаться,
стал рассказывать и, признаюсь, увлек меня; я просидел у него почти час. Он
рассказал мне свою историю, впрочем, очень обыкновенную. Он был лекарем в
губернии, имел казенное место, но тут начались какие-то интриги, в которые
вмешали даже жену его. Он погордился, погорячился; произошла перемена
губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались,
пожаловались; он потерял место и на последние средства приехал в Петербург
объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали,
потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали
строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались
принять, что он написал, велели подать просьбу, - одним словом, он бегал уже
пятый месяц, проел все; последние женины тряпки были в закладе, а тут
родился ребенок и, и... "сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а
у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила. Я, я..."
"Он вск
стороны, чтобы найти мне порожний стул, как он схватил, наконец, с одного
стула лохмотья, бросил их на пол и, торопясь, подал мне стул, осторожно меня
усаживая. Но кашель мой продолжался и не унимался еще минуты три. Когда я
очнулся, он уже сидел подле меня на другом стуле, с которого тоже, вероятно,
сбросил лохмотья на пол, и пристально в меня всматривался.
"- Вы, кажется... страдаете? - проговорил он тем тоном, каким
обыкновенно говорят доктора, приступая к больному. - Я сам... медик (он не
сказал: доктор), - и, проговорив это, он для чего-то указал мне рукой на
комнату, как бы протестуя против своего теперешнего положения, - я вижу, что
вы...
"- У меня чахотка, - проговорил я как можно короче и встал.
"Вскочил тотчас и он.
"- Может быть, вы преувеличиваете и... приняв средства...
"Он был очень сбит с толку и как будто все еще не мог придти в себя;
бумажник торчал у него в левой руке.
"- О, не беспокоитесь, - перебил я опять, хватаясь за ручку двери, -
меня смотрел на прошлой неделе Б-н (опять я ввернул тут Б-на), - и дело мое
решенное. Извините...
"Я было опять хотел отворить дверь и оставить моего сконфузившегося,
благодарного и раздавленного стыдом доктора, но проклятый кашель как раз
опять захватил меня. Тут мой доктор настоял, чтоб я опять присел отдохнуть;
он обратился к жене, и та, не оставляя своего места, проговорила мне
несколько благодарных и приветливых слов. При этом она очень сконфузилась,
так что даже румянец заиграл на ее бледно-желтых, сухих щеках. Я остался, но
с таким видом, который каждую секунду показывал, что ужасно боюсь их
стеснить (так и следовало). Раскаяние моего доктора, наконец, замучило его,
я это видел.
"- Если я... - начал он, поминутно обрывая и перескакивая, - я так вам
благодарен и так виноват пред вами... я... вы видите... - он опять указал на
комнату, - в настоящую минуту я нахожусь в таком положении...
"- О, - сказал я, - нечего и видеть; дело известное; вы, должно быть,
потеряли место и приехали объясняться и опять искать места?
"- Почему... вы узнали? - спросил он с удивлением.
"- С первого взгляда видно, - отвечал я поневоле насмешливо, - сюда
много приезжают из провинций с надеждами, бегают, и так вот и живут.
"Он вдруг заговорил с жаром, с дрожащими губами; он стал жаловаться,
стал рассказывать и, признаюсь, увлек меня; я просидел у него почти час. Он
рассказал мне свою историю, впрочем, очень обыкновенную. Он был лекарем в
губернии, имел казенное место, но тут начались какие-то интриги, в которые
вмешали даже жену его. Он погордился, погорячился; произошла перемена
губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались,
пожаловались; он потерял место и на последние средства приехал в Петербург
объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали,
потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали
строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались
принять, что он написал, велели подать просьбу, - одним словом, он бегал уже
пятый месяц, проел все; последние женины тряпки были в закладе, а тут
родился ребенок и, и... "сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а
у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила. Я, я..."
"Он вск