утов был очень встревожен за меня; он проводил меня до
самого дома и был так деликатен, что не пустился ни разу в утешения и почти
все молчал. Прощаясь со мной, он горячо сжал мне руку и просил позволения
навещать меня. Я отвечал ему, что если он будет приходить ко мне как
"утешитель" (потому что, если бы даже он и молчал, то все-таки приходил бы
как утешитель, я это объяснил ему), то ведь этим он мне будет, стало быть,
каждый раз напоминать еще больше о смерти. Он пожал плечами, но со мной
согласился; мы расстались довольно учтиво, чего я даже не ожидал.
"Но в этот вечер и в эту ночь брошено было первое семя моего
"последнего убеждения". Я с жадностью схватился за эту новую мысль, с
жадностью разбирал ее во всех ее излучинах, во всех видах ее (я не спал всю
ночь), и чем более я в нее углублялся, чем более принимал ее в себя, тем
более я пугался. Страшный испуг напал на меня наконец и не оставлял и в
следующие затем дни. Иногда, думая об этом постоянном испуге моем, я быстро
леденел от нового ужаса: по этому испугу я ведь мог заключить, что
"последнее убеждение" мое слишком серьезно засело во мне и непременно придет
к своему разрешению. Но для разрешения мне недоставало решимости. Три недели
спустя все было кончено, и решимость явилась, но по весьма странному
обстоятельству.
"Здесь в моем объяснении я отмечаю все эти цифры и числа. Мне, конечно,
все равно будет, но теперь (и, может быть, только в эту минуту) я желаю,
чтобы те, которые будут судить мой поступок, могли ясно видеть, из какой
логической цепи выводов вышло мое "последнее убеждение". Я написал сейчас
выше, что окончательная решимость, которой недоставало мне для исполнения
моего "последнего убеждения", произошла во мне, кажется, вовсе не из
логического вывода, а от какого-то странного толчка, от одного странного
обстоятельства, может быть, вовсе не связанного ничем с ходом дела. Дней
десять назад зашел ко мне Рогожин, по одному своему делу, о котором здесь
лишнее распространяться. Я никогда не видал Рогожина прежде, но слышал о нем
очень многое. Я дал ему все нужные справки, и он скоро ушел; а так как он и
приходил только за справками, то тем бы дело между нами и кончилось. Но он
слишком заинтересовал меня, и весь этот день я был под влиянием странных
мыслей, так что решился пойти к нему на другой день сам, отдать визит.
Рогожин был мне очевидно не рад и даже "деликатно" намекнул, что нам нечего
продолжать знакомство; но все-таки я провел очень любопытный час, как,
вероятно, и он. Между нами был такой контраст, который не мог не сказаться
нам обоим, особенно мне: я был человек уже сосчитавший дни свои, а он -
живущий самою полною, непосредственною жизнью, настоящею минутой, без всякой
заботы о "последних" выводах, цифрах или о чем бы то ни было, не касающемся
того, на чем... на чем... ну хоть на чем он помешан; пусть простит мне это
выражение господин Рогожин, пожалуй, хоть как плохому литератору, не
умевшему выразить свою мысль. Несмотря на всю его нелюбезность, мне
показалось, что он человек с умом и может многое понимать, хотя его мало что
интересует из постороннего. Я не намекал ему о моем "последнем убеждении",
но мне почему-то показалось, что он, слушая меня, угадал его. Он промолчал,
он ужасно молчалив. Я намекнул ему, уходя, что несмотря на всю между нами
р
самого дома и был так деликатен, что не пустился ни разу в утешения и почти
все молчал. Прощаясь со мной, он горячо сжал мне руку и просил позволения
навещать меня. Я отвечал ему, что если он будет приходить ко мне как
"утешитель" (потому что, если бы даже он и молчал, то все-таки приходил бы
как утешитель, я это объяснил ему), то ведь этим он мне будет, стало быть,
каждый раз напоминать еще больше о смерти. Он пожал плечами, но со мной
согласился; мы расстались довольно учтиво, чего я даже не ожидал.
"Но в этот вечер и в эту ночь брошено было первое семя моего
"последнего убеждения". Я с жадностью схватился за эту новую мысль, с
жадностью разбирал ее во всех ее излучинах, во всех видах ее (я не спал всю
ночь), и чем более я в нее углублялся, чем более принимал ее в себя, тем
более я пугался. Страшный испуг напал на меня наконец и не оставлял и в
следующие затем дни. Иногда, думая об этом постоянном испуге моем, я быстро
леденел от нового ужаса: по этому испугу я ведь мог заключить, что
"последнее убеждение" мое слишком серьезно засело во мне и непременно придет
к своему разрешению. Но для разрешения мне недоставало решимости. Три недели
спустя все было кончено, и решимость явилась, но по весьма странному
обстоятельству.
"Здесь в моем объяснении я отмечаю все эти цифры и числа. Мне, конечно,
все равно будет, но теперь (и, может быть, только в эту минуту) я желаю,
чтобы те, которые будут судить мой поступок, могли ясно видеть, из какой
логической цепи выводов вышло мое "последнее убеждение". Я написал сейчас
выше, что окончательная решимость, которой недоставало мне для исполнения
моего "последнего убеждения", произошла во мне, кажется, вовсе не из
логического вывода, а от какого-то странного толчка, от одного странного
обстоятельства, может быть, вовсе не связанного ничем с ходом дела. Дней
десять назад зашел ко мне Рогожин, по одному своему делу, о котором здесь
лишнее распространяться. Я никогда не видал Рогожина прежде, но слышал о нем
очень многое. Я дал ему все нужные справки, и он скоро ушел; а так как он и
приходил только за справками, то тем бы дело между нами и кончилось. Но он
слишком заинтересовал меня, и весь этот день я был под влиянием странных
мыслей, так что решился пойти к нему на другой день сам, отдать визит.
Рогожин был мне очевидно не рад и даже "деликатно" намекнул, что нам нечего
продолжать знакомство; но все-таки я провел очень любопытный час, как,
вероятно, и он. Между нами был такой контраст, который не мог не сказаться
нам обоим, особенно мне: я был человек уже сосчитавший дни свои, а он -
живущий самою полною, непосредственною жизнью, настоящею минутой, без всякой
заботы о "последних" выводах, цифрах или о чем бы то ни было, не касающемся
того, на чем... на чем... ну хоть на чем он помешан; пусть простит мне это
выражение господин Рогожин, пожалуй, хоть как плохому литератору, не
умевшему выразить свою мысль. Несмотря на всю его нелюбезность, мне
показалось, что он человек с умом и может многое понимать, хотя его мало что
интересует из постороннего. Я не намекал ему о моем "последнем убеждении",
но мне почему-то показалось, что он, слушая меня, угадал его. Он промолчал,
он ужасно молчалив. Я намекнул ему, уходя, что несмотря на всю между нами
р