историю доктора
и объяснил, что сам он, имея чрезвычайное влияние на дядю, может быть, мог
бы что-нибудь сделать.
"- Сделаю, непременно сделаю и завтра же нападу на дядю; и я даже рад,
и вы так все это хорошо рассказали... Но как это вам, Терентьев, вздумалось
все-таки ко мне обратиться?
"- От вашего дяди тут так много зависит, и при том мы, Бахмутов, всегда
были врагами, а так как вы человек благородный, то я подумал, что вы врагу
не откажете, - прибавил я с иронией.
"- Как Наполеон обратился к Англии! - вскричал он, захохотав. - Сделаю,
сделаю! Сейчас даже пойду, если можно! - прибавил он поспешно, видя, что я
серьезно и строго встаю со стула.
"И действительно, это дело, самым неожиданным образом, обделалось у нас
как не надо лучше. Чрез полтора месяца наш медик получил опять место в
другой губернии, получил прогоны, даже вспоможение. Я подозреваю, что
Бахмутов, который сильно повадился к ним ходить (тогда как я от этого
нарочно перестал к ним ходить и принимал забегавшего ко мне доктора почти
сухо), - Бахмутов, как я подозреваю, склонил доктора даже принять от него
взаймы. С Бахмутовым я виделся раза два в эти шесть недель, мы сошлись в
третий раз, когда провожали доктора. Проводы устроил Бахмутов у себя же в
доме, в форме обеда с шампанским, на котором присутствовала и жена доктора;
она, впрочем, очень скоро уехала к ребенку. Это было в начале мая, вечер был
ясный, огромный шар солнца опускался в залив. Бахмутов провожал меня домой;
мы пошли по Николаевскому мосту; оба подпили. Бахмутов говорил о своем
восторге, что дело это так хорошо кончилось, благодарил меня за что-то,
объяснял как приятно ему теперь после доброго дела, уверял, что вся заслуга
принадлежит мне, и что напрасно многие теперь учат и проповедуют, что
единичное доброе дело ничего не значит. Мне тоже ужасно захотелось
поговорить.
"- Кто посягает на единичную "милостыню" - начал я, - тот посягает на
природу человека и презирает его личное достоинство. Но организация
"общественной милостыни" и вопрос о личной свободе - два вопроса различные и
взаимно себя не исключающие. Единичное доброе дело останется всегда, потому
что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной
личности на другую. В Москве жил один старик, один "генерал", то-есть
действительный статский советник, с немецким именем; он всю свою жизнь
таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь
знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит "старичок генерал". Он
делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно; он являлся, проходил по
рядам ссыльных, которые окружали его, останавливался пред каждым, каждого
расспрашивал о его нуждах, наставлений не читал почти никогда никому, звал
всех "голубчиками". Он давал деньги, присылал необходимые вещи - портянки,
подвертки, холста, приносил иногда душеспасительные книжки и оделял ими
каждого грамотного, с полным убеждением, что они будут их дорогой читать, и
что грамотный прочтет неграмотному. Про преступление он редко расспрашивал,
разве выслушивал, если преступник сам начинал говорить. Все преступники у
него были на равной ноге, различия не было. Он говорил с ними как с
братьями, но они сами стали считать его под конец за отца. Если замечал
какую-нибудь ссыльную женщину с ребенком на руках, он подходи
и объяснил, что сам он, имея чрезвычайное влияние на дядю, может быть, мог
бы что-нибудь сделать.
"- Сделаю, непременно сделаю и завтра же нападу на дядю; и я даже рад,
и вы так все это хорошо рассказали... Но как это вам, Терентьев, вздумалось
все-таки ко мне обратиться?
"- От вашего дяди тут так много зависит, и при том мы, Бахмутов, всегда
были врагами, а так как вы человек благородный, то я подумал, что вы врагу
не откажете, - прибавил я с иронией.
"- Как Наполеон обратился к Англии! - вскричал он, захохотав. - Сделаю,
сделаю! Сейчас даже пойду, если можно! - прибавил он поспешно, видя, что я
серьезно и строго встаю со стула.
"И действительно, это дело, самым неожиданным образом, обделалось у нас
как не надо лучше. Чрез полтора месяца наш медик получил опять место в
другой губернии, получил прогоны, даже вспоможение. Я подозреваю, что
Бахмутов, который сильно повадился к ним ходить (тогда как я от этого
нарочно перестал к ним ходить и принимал забегавшего ко мне доктора почти
сухо), - Бахмутов, как я подозреваю, склонил доктора даже принять от него
взаймы. С Бахмутовым я виделся раза два в эти шесть недель, мы сошлись в
третий раз, когда провожали доктора. Проводы устроил Бахмутов у себя же в
доме, в форме обеда с шампанским, на котором присутствовала и жена доктора;
она, впрочем, очень скоро уехала к ребенку. Это было в начале мая, вечер был
ясный, огромный шар солнца опускался в залив. Бахмутов провожал меня домой;
мы пошли по Николаевскому мосту; оба подпили. Бахмутов говорил о своем
восторге, что дело это так хорошо кончилось, благодарил меня за что-то,
объяснял как приятно ему теперь после доброго дела, уверял, что вся заслуга
принадлежит мне, и что напрасно многие теперь учат и проповедуют, что
единичное доброе дело ничего не значит. Мне тоже ужасно захотелось
поговорить.
"- Кто посягает на единичную "милостыню" - начал я, - тот посягает на
природу человека и презирает его личное достоинство. Но организация
"общественной милостыни" и вопрос о личной свободе - два вопроса различные и
взаимно себя не исключающие. Единичное доброе дело останется всегда, потому
что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной
личности на другую. В Москве жил один старик, один "генерал", то-есть
действительный статский советник, с немецким именем; он всю свою жизнь
таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь
знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит "старичок генерал". Он
делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно; он являлся, проходил по
рядам ссыльных, которые окружали его, останавливался пред каждым, каждого
расспрашивал о его нуждах, наставлений не читал почти никогда никому, звал
всех "голубчиками". Он давал деньги, присылал необходимые вещи - портянки,
подвертки, холста, приносил иногда душеспасительные книжки и оделял ими
каждого грамотного, с полным убеждением, что они будут их дорогой читать, и
что грамотный прочтет неграмотному. Про преступление он редко расспрашивал,
разве выслушивал, если преступник сам начинал говорить. Все преступники у
него были на равной ноге, различия не было. Он говорил с ними как с
братьями, но они сами стали считать его под конец за отца. Если замечал
какую-нибудь ссыльную женщину с ребенком на руках, он подходи