а их крик жаловался; то-то, должно быть, они меня теперь любят!
"Верного Колю", как я его прозвал, я тоже, думаю, мучил порядочно. В
последнее время и он меня мучил: все это было натурально, люди и созданы,
чтобы друг друга мучить. Но я заметил, что он переносит мою
раздражительность так, как будто заранее дал себе слово щадить больного.
Естественно, это меня раздражало; но, кажется, он вздумал подражать князю в
"христианском смирении", что было уже несколько смешно. Это мальчик, молодой
и горячий и, конечно, всему подражает; но мне казалось иногда, что ему пора
бы жить и своим умом. Я его очень люблю. Мучил я тоже и Сурикова, жившего
над нами и бегавшего с утра до ночи по чьим-то поручениям; я постоянно
доказывал ему, что он сам виноват в своей бедности, так что он наконец
испугался и ходить ко мне перестал. Это очень смиренный человек,
смиреннейшее существо. (NB. Говорят, смирение есть страшная сила; надо
справиться об этом у князя, это его собственное выражение.) Но когда я, в
марте месяце, поднялся к нему на верх, чтобы посмотреть как они там
"заморозили", по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его
младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он "сам виноват", то
у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за
плечо, другою показал мне дверь и тихо, то-есть чуть не шепотом, проговорил
мне: "ступайте-с!" Я вышел, и мне это очень понравилось, понравилось тогда
же, даже в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго
производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то
странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
Даже в минуту такого оскорбления (я ведь чувствую же, что я оскорбил его,
хоть и не имел этого намерения), даже в такую минуту этот человек не мог
разозлиться! Запрыгали у него тогда губы вовсе не от злости, я клятву даю:
схватил он меня за руку и выговорил свое великолепное "ступайте-с"
решительно не сердясь. Достоинство было, даже много, даже вовсе ему и не к
лицу (так что, по правде, тут много было и комического), но злости не было.
Может быть, он просто вдруг стал презирать меня. С той поры, раза два, три,
как я встретил его на лестнице, он стал вдруг снимать предо мной шляпу, чего
никогда прежде не делывал, но уже не останавливался, как прежде, а пробегал,
сконфузившись, мимо. Если он и презирал меня, то все-таки по-своему: он
"смиренно презирал". А может быть, он снимал свою шляпу просто из страха,
как сыну своей кредиторши, потому что он матери моей постоянно должен и
никак не в силах выкарабкаться из долгов. И даже это всего вероятнее. Я
хотел было с ним объясниться, и знаю наверно, что он чрез десять минут стал
бы просить у меня прощения; но я рассудил, что лучше его уж не трогать.
"В это самое время, то-есть около того времени, как Суриков "заморозил"
ребенка, около половины марта, мне стало вдруг почему-то гораздо легче, и
так продолжалось недели две. Я стал выходить, всего чаще под сумерки. Я
любил мартовские сумерки, когда начинало морозить, и когда зажигали газ;
ходил иногда далеко. Раз, в Шестилавочной, меня обогнал в Темноте какой-то
"из благородных", я его не разглядел хорошенько; он нес что-то завернутое в
бумаге и одет был в каком-то кургузом и безобразном пальтишке, - не по
се
"Верного Колю", как я его прозвал, я тоже, думаю, мучил порядочно. В
последнее время и он меня мучил: все это было натурально, люди и созданы,
чтобы друг друга мучить. Но я заметил, что он переносит мою
раздражительность так, как будто заранее дал себе слово щадить больного.
Естественно, это меня раздражало; но, кажется, он вздумал подражать князю в
"христианском смирении", что было уже несколько смешно. Это мальчик, молодой
и горячий и, конечно, всему подражает; но мне казалось иногда, что ему пора
бы жить и своим умом. Я его очень люблю. Мучил я тоже и Сурикова, жившего
над нами и бегавшего с утра до ночи по чьим-то поручениям; я постоянно
доказывал ему, что он сам виноват в своей бедности, так что он наконец
испугался и ходить ко мне перестал. Это очень смиренный человек,
смиреннейшее существо. (NB. Говорят, смирение есть страшная сила; надо
справиться об этом у князя, это его собственное выражение.) Но когда я, в
марте месяце, поднялся к нему на верх, чтобы посмотреть как они там
"заморозили", по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его
младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он "сам виноват", то
у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за
плечо, другою показал мне дверь и тихо, то-есть чуть не шепотом, проговорил
мне: "ступайте-с!" Я вышел, и мне это очень понравилось, понравилось тогда
же, даже в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго
производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то
странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
Даже в минуту такого оскорбления (я ведь чувствую же, что я оскорбил его,
хоть и не имел этого намерения), даже в такую минуту этот человек не мог
разозлиться! Запрыгали у него тогда губы вовсе не от злости, я клятву даю:
схватил он меня за руку и выговорил свое великолепное "ступайте-с"
решительно не сердясь. Достоинство было, даже много, даже вовсе ему и не к
лицу (так что, по правде, тут много было и комического), но злости не было.
Может быть, он просто вдруг стал презирать меня. С той поры, раза два, три,
как я встретил его на лестнице, он стал вдруг снимать предо мной шляпу, чего
никогда прежде не делывал, но уже не останавливался, как прежде, а пробегал,
сконфузившись, мимо. Если он и презирал меня, то все-таки по-своему: он
"смиренно презирал". А может быть, он снимал свою шляпу просто из страха,
как сыну своей кредиторши, потому что он матери моей постоянно должен и
никак не в силах выкарабкаться из долгов. И даже это всего вероятнее. Я
хотел было с ним объясниться, и знаю наверно, что он чрез десять минут стал
бы просить у меня прощения; но я рассудил, что лучше его уж не трогать.
"В это самое время, то-есть около того времени, как Суриков "заморозил"
ребенка, около половины марта, мне стало вдруг почему-то гораздо легче, и
так продолжалось недели две. Я стал выходить, всего чаще под сумерки. Я
любил мартовские сумерки, когда начинало морозить, и когда зажигали газ;
ходил иногда далеко. Раз, в Шестилавочной, меня обогнал в Темноте какой-то
"из благородных", я его не разглядел хорошенько; он нес что-то завернутое в
бумаге и одет был в каком-то кургузом и безобразном пальтишке, - не по
се