ам валяется; я
запретил Матрене ее подымать.
"Пусть тот, кому попадется в руки мое "Объяснение", и у кого станет
терпения прочесть его, сочтет меня за помешанного, или даже за гимназиста, а
вернее всего за приговоренного к смерти, которому естественно стало
казаться, что все люди, кроме него, слишком жизнью не дорожат, слишком
дешево повадились тратить ее, слишком лениво, слишком бессовестно ею
пользуются, а стало быть, все до единого не достойны ее! И что же? я
объявляю, что читатель мой ошибется, и что убеждение мое совершенно
независимо от моего смертного приговора. Спросите, спросите их только, как
они все, сплошь до единого, понимают в чем счастье? О, будьте уверены, что
Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее;
будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно
за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть
не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он
провалился. Колумб помер почти не видав его и, в сущности, не зная, что он
открыл? Дело в жизни, в одной жизни, - в открывании ее, беспрерывном и
вечном, а совсем не в открытии! Но что говорить! Я подозреваю, что все что я
говорю теперь так похоже на самые общие фразы, что меня наверно сочтут за
ученика низшего класса, представляющего свое сочинение на "восход солнца",
или скажут, что я, может быть, и хотел что-то высказать, но при всем моем
желании не сумел... "развиться". Но, однако ж, прибавлю, что во всякой
гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной
человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается
нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали
целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется
нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при
вас на веки? с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то
главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего
того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что,
достигнув моего теперешнего "последнего убеждения", я слишком, может быть,
дорого заплатил за него; вот это-то я и считал необходимым, для известных
мне целей, выставить на вид в моем "Объяснении".
"Но однако ж я продолжаю".
VI.
"Не хочу солгать: действительность ловила и меня на крючок в эти шесть
месяцев и до того иногда увлекала, что я забывал о моем приговоре или,
лучше, не хотел о нем думать и даже делал дела. Кстати о тогдашней моей
обстановке. Когда я, месяцев восемь назад, стал уж очень болен, то прекратил
все мои сношения и оставил всех бывших моих товарищей. Так как я и всегда
был человек довольно угрюмый, то товарищи легко забыли меня; конечно, они
забыли бы меня и без этого обстоятельства. Обстановка моя дома, то-есть в
семействе", была тоже уединенная. Месяцев пять назад, я раз навсегда заперся
изнутри и отделил себя от комнат семьи совершенно. Меня постоянно слушались,
и никто не смел войти ко мне, кроме как в определенный час убрать комнату и
принести мне обедать. Мать трепетала пред моими приказаниями и даже не смела
предо мною нюнить, когда я решался иногда впускать ее к себе. Детей она
постоянно за меня колотила, чтобы не шумели и меня не беспокоили; я таки
часто н
запретил Матрене ее подымать.
"Пусть тот, кому попадется в руки мое "Объяснение", и у кого станет
терпения прочесть его, сочтет меня за помешанного, или даже за гимназиста, а
вернее всего за приговоренного к смерти, которому естественно стало
казаться, что все люди, кроме него, слишком жизнью не дорожат, слишком
дешево повадились тратить ее, слишком лениво, слишком бессовестно ею
пользуются, а стало быть, все до единого не достойны ее! И что же? я
объявляю, что читатель мой ошибется, и что убеждение мое совершенно
независимо от моего смертного приговора. Спросите, спросите их только, как
они все, сплошь до единого, понимают в чем счастье? О, будьте уверены, что
Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее;
будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно
за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть
не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он
провалился. Колумб помер почти не видав его и, в сущности, не зная, что он
открыл? Дело в жизни, в одной жизни, - в открывании ее, беспрерывном и
вечном, а совсем не в открытии! Но что говорить! Я подозреваю, что все что я
говорю теперь так похоже на самые общие фразы, что меня наверно сочтут за
ученика низшего класса, представляющего свое сочинение на "восход солнца",
или скажут, что я, может быть, и хотел что-то высказать, но при всем моем
желании не сумел... "развиться". Но, однако ж, прибавлю, что во всякой
гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной
человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается
нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали
целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется
нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при
вас на веки? с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то
главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего
того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что,
достигнув моего теперешнего "последнего убеждения", я слишком, может быть,
дорого заплатил за него; вот это-то я и считал необходимым, для известных
мне целей, выставить на вид в моем "Объяснении".
"Но однако ж я продолжаю".
VI.
"Не хочу солгать: действительность ловила и меня на крючок в эти шесть
месяцев и до того иногда увлекала, что я забывал о моем приговоре или,
лучше, не хотел о нем думать и даже делал дела. Кстати о тогдашней моей
обстановке. Когда я, месяцев восемь назад, стал уж очень болен, то прекратил
все мои сношения и оставил всех бывших моих товарищей. Так как я и всегда
был человек довольно угрюмый, то товарищи легко забыли меня; конечно, они
забыли бы меня и без этого обстоятельства. Обстановка моя дома, то-есть в
семействе", была тоже уединенная. Месяцев пять назад, я раз навсегда заперся
изнутри и отделил себя от комнат семьи совершенно. Меня постоянно слушались,
и никто не смел войти ко мне, кроме как в определенный час убрать комнату и
принести мне обедать. Мать трепетала пред моими приказаниями и даже не смела
предо мною нюнить, когда я решался иногда впускать ее к себе. Детей она
постоянно за меня колотила, чтобы не шумели и меня не беспокоили; я таки
часто н