е понимал, например, как эти люди, имея
столько жизни, не умеют сделаться богачами (впрочем, не понимаю и теперь). Я
знал одного бедняка, про которого мне потом рассказывали, что он умер с
голоду, и, помню, это вывело меня из себя: если бы можно было этого бедняка
оживить, я бы, кажется, казнил его. Мне иногда становилось легче на целые
недели, и я мог выходить на улицу; но улица стала наконец производить во мне
такое озлобление, что я по целым дням нарочно сидел взаперти, хотя и мог
выходить, как и все. Я не мог выносить этого шныряющего, суетящегося, вечно
озабоченного, угрюмого и встревоженного народа, который сновал около меня по
тротуарам. К чему их вечная печаль, вечная их тревога и суета; вечная,
угрюмая злость их (потому что они злы, злы, злы)? Кто виноват, что они
несчастны и не умеют жить, имея впереди по шестидесяти лет жизни? Зачем
Зарницын допустил себя умереть с голоду, имея у себя шестьдесят лет впереди?
И каждый-то показывает свое рубище, свои рабочие руки, злится и кричит: "мы
работаем как волы, мы трудимся, мы голодны как собаки и бедны! другие не
работают и не трудятся, а они богаты!" (Вечный припев!) Рядом с ними бегает
и суетится с утра до ночи какой-нибудь несчастный сморчок "из благородных",
Иван Фомич Суриков, - в нашем доме, над нами живет, - вечно с продранными
локтями, с обсыпавшимися пуговицами, у разных людей на посылках, по
чьим-нибудь поручениям, да еще с утра до ночи. Разговоритесь с ним: "беден,
нищ и убог, умерла жена, лекарства купить было не на что, а зимой заморозили
ребенка; старшая дочь на содержанье пошла..."; вечно хнычет, вечно плачется!
О, никакой, никакой во мне не было жалости к этим дуракам, и, теперь, ни
прежде, - я с гордостью это говорю! Зачем же он сам не Ротшильд? Кто
виноват, что у него нет миллионов, как у Ротшильда, что у него нет горы
золотых империалов и наполеондоров, такой горы, такой точно высокой горы,
как на Маслянице под балаганами! Коли он живет, стало быть, все в его
власти! Кто виноват, что он этого не понимает?
"О, теперь мне уже все равно, теперь уже мне некогда злиться, но тогда,
тогда, повторяю, я буквально грыз по ночам мою подушку и рвал мое одеяло от
бешенства. О, как я мечтал тогда, как желал, как нарочно желал, чтобы меня,
восемнадцатилетнего, едва одетого, едва прикрытого, выгнали вдруг на улицу и
оставили совершенно одного, без квартиры, без работы, без куска хлеба, без
родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе,
голодного, прибитого (тем лучше!), но здорового, и тут-то бы я показал...
"Что показал?
"О, неужели вы полагаете, что я не знаю, как унизил себя и без того уже
моим "Объяснением"! Ну, кто же не сочтет меня за сморчка, не знающего жизни,
забыв, что мне уже не восемнадцать лет; забыв, что так жить, как я жил в эти
шесть месяцев, значит уже дожить до седых волос! Но пусть смеются и говорят,
что все это сказки. Я и вправду рассказывал себе сказки. Я наполнял ими
целые ночи мои напролет; я их все припоминаю теперь.
"Но неужели же мне их теперь опять пересказывать, - теперь, когда уж и
для меня миновала пора сказок? И кому же! Ведь я тешился ими тогда, когда
ясно видел, что мне даже и грамматику греческую запрещено изучать, как раз
было мне и вздумалось: "еще до синтаксиса не дойду, как помру", подумал я с
первой страницы и бросил книгу под стол. Она и теперь т
столько жизни, не умеют сделаться богачами (впрочем, не понимаю и теперь). Я
знал одного бедняка, про которого мне потом рассказывали, что он умер с
голоду, и, помню, это вывело меня из себя: если бы можно было этого бедняка
оживить, я бы, кажется, казнил его. Мне иногда становилось легче на целые
недели, и я мог выходить на улицу; но улица стала наконец производить во мне
такое озлобление, что я по целым дням нарочно сидел взаперти, хотя и мог
выходить, как и все. Я не мог выносить этого шныряющего, суетящегося, вечно
озабоченного, угрюмого и встревоженного народа, который сновал около меня по
тротуарам. К чему их вечная печаль, вечная их тревога и суета; вечная,
угрюмая злость их (потому что они злы, злы, злы)? Кто виноват, что они
несчастны и не умеют жить, имея впереди по шестидесяти лет жизни? Зачем
Зарницын допустил себя умереть с голоду, имея у себя шестьдесят лет впереди?
И каждый-то показывает свое рубище, свои рабочие руки, злится и кричит: "мы
работаем как волы, мы трудимся, мы голодны как собаки и бедны! другие не
работают и не трудятся, а они богаты!" (Вечный припев!) Рядом с ними бегает
и суетится с утра до ночи какой-нибудь несчастный сморчок "из благородных",
Иван Фомич Суриков, - в нашем доме, над нами живет, - вечно с продранными
локтями, с обсыпавшимися пуговицами, у разных людей на посылках, по
чьим-нибудь поручениям, да еще с утра до ночи. Разговоритесь с ним: "беден,
нищ и убог, умерла жена, лекарства купить было не на что, а зимой заморозили
ребенка; старшая дочь на содержанье пошла..."; вечно хнычет, вечно плачется!
О, никакой, никакой во мне не было жалости к этим дуракам, и, теперь, ни
прежде, - я с гордостью это говорю! Зачем же он сам не Ротшильд? Кто
виноват, что у него нет миллионов, как у Ротшильда, что у него нет горы
золотых империалов и наполеондоров, такой горы, такой точно высокой горы,
как на Маслянице под балаганами! Коли он живет, стало быть, все в его
власти! Кто виноват, что он этого не понимает?
"О, теперь мне уже все равно, теперь уже мне некогда злиться, но тогда,
тогда, повторяю, я буквально грыз по ночам мою подушку и рвал мое одеяло от
бешенства. О, как я мечтал тогда, как желал, как нарочно желал, чтобы меня,
восемнадцатилетнего, едва одетого, едва прикрытого, выгнали вдруг на улицу и
оставили совершенно одного, без квартиры, без работы, без куска хлеба, без
родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе,
голодного, прибитого (тем лучше!), но здорового, и тут-то бы я показал...
"Что показал?
"О, неужели вы полагаете, что я не знаю, как унизил себя и без того уже
моим "Объяснением"! Ну, кто же не сочтет меня за сморчка, не знающего жизни,
забыв, что мне уже не восемнадцать лет; забыв, что так жить, как я жил в эти
шесть месяцев, значит уже дожить до седых волос! Но пусть смеются и говорят,
что все это сказки. Я и вправду рассказывал себе сказки. Я наполнял ими
целые ночи мои напролет; я их все припоминаю теперь.
"Но неужели же мне их теперь опять пересказывать, - теперь, когда уж и
для меня миновала пора сказок? И кому же! Ведь я тешился ими тогда, когда
ясно видел, что мне даже и грамматику греческую запрещено изучать, как раз
было мне и вздумалось: "еще до синтаксиса не дойду, как помру", подумал я с
первой страницы и бросил книгу под стол. Она и теперь т