хочет, тот может
и удалиться.
- Прогоняет... из чужого дома, - чуть слышно проворчал Рогожин.
- А как мы все вдруг встанем и удалимся? - проговорил внезапно
Фердыщенко, до сих пор, впрочем, не осмеливавшийся вслух говорить.
Ипполит вдруг опустил глаза и схватился за рукопись; но в ту же секунду
поднял опять голову и, сверкая глазами, с двумя красными пятнами на щеках,
проговорил, в упор смотря на Фердыщенка:
- Вы меня совсем не любите!
Раздался смех; впрочем, большинство не смеялось, Ипполит покраснел
ужасно.
- Ипполит, - сказал князь, - закройте вашу рукопись и отдайте ее мне, а
сами ложитесь спать здесь в моей комнате. Мы поговорим пред сном и завтра;
но с тем, чтоб уж никогда не развертывать эти листы. Хотите?
- Разве это возможно? - посмотрел на него Ипполит в решительном
удивлении. - Господа! - крикнул он, опять лихорадочно оживляясь, - глупый
эпизод, в котором я не умел вести себя. Более прерывать чтение не буду. Кто
хочет слушать - слушай...
Он поскорей глотнул из стакана воды, поскорей облокотился на стол,
чтобы закрыться от взглядов, и с упорством стал продолжать чтение. Стыд
скоро, впрочем, прошел...
"Идея о том (продолжал он читать), что не стоит жить несколько недель,
стала одолевать меня настоящим образом, я думаю, с месяц назад, когда мне
оставалось жить еще четыре недели, но совершенно овладела мной только три
дня назад, когда я возвратился с того вечера в Павловске. Первый момент
полного, непосредственного проникновения этою мыслью произошел на террасе у
князя, именно в то самое мгновение, когда я вздумал сделать последнюю пробу
жизни, хотел видеть людей и деревья (пусть это я сам говорил), горячился,
настаивал на праве Бурдовского, "моего ближнего", и мечтал, что все они
вдруг растопырят руки и примут меня в свои объятия, и попросят у меня в
чем-то прощения, а я у них; одним словом, я кончил как бездарный дурак. И
вот в эти-то часы и вспыхнуло во мне "последнее убеждение". Удивляюсь
теперь, каким образом я мог жить целые шесть месяцев без этого "убеждения"!
Я положительно знал, что у меня чахотка и неизлечимая; я не обманывал себя и
понимал дело ясно. Но чем яснее я его понимал, тем судорожнее мне хотелось
жить; я цеплялся за жизнь и хотел жить во что бы то ни стало. Согласен, что
я мог тогда злиться на темный и глухой жребий, распорядившийся раздавить
меня, как муху, и, конечно, не зная зачем; но зачем же я не кончил одною
злостью? Зачем я действительно начинал жить, зная, что мне уже нельзя
начинать; пробовал, зная, что мне уже нечего пробовать? А между тем я даже
книги не мог прочесть и перестал читать: к чему читать, к чему узнавать на
шесть месяцев? Эта мысль заставляла меня не раз бросать книгу.
"Да, эта Мейерова стена может много пересказать! Много я на ней
записал. Не было пятна на этой грязной стене, которого бы я не заучил.
Проклятая стена! А все-таки она мне дороже всех Павловских деревьев, то-есть
должна бы быть всех дороже, если бы мне не было теперь все равно.
"Припоминаю теперь, с каким жадным интересом я стал следить тогда за
ихнею жизнью; такого интереса прежде не бывало. Я с нетерпением и с бранью
ждал иногда Колю, когда сам становился так болен, что не мог выходить из
комнаты. Я до того вникал во все мелочи, интересовался всякими слухами, что,
кажется, сделался сплетником. Я н
и удалиться.
- Прогоняет... из чужого дома, - чуть слышно проворчал Рогожин.
- А как мы все вдруг встанем и удалимся? - проговорил внезапно
Фердыщенко, до сих пор, впрочем, не осмеливавшийся вслух говорить.
Ипполит вдруг опустил глаза и схватился за рукопись; но в ту же секунду
поднял опять голову и, сверкая глазами, с двумя красными пятнами на щеках,
проговорил, в упор смотря на Фердыщенка:
- Вы меня совсем не любите!
Раздался смех; впрочем, большинство не смеялось, Ипполит покраснел
ужасно.
- Ипполит, - сказал князь, - закройте вашу рукопись и отдайте ее мне, а
сами ложитесь спать здесь в моей комнате. Мы поговорим пред сном и завтра;
но с тем, чтоб уж никогда не развертывать эти листы. Хотите?
- Разве это возможно? - посмотрел на него Ипполит в решительном
удивлении. - Господа! - крикнул он, опять лихорадочно оживляясь, - глупый
эпизод, в котором я не умел вести себя. Более прерывать чтение не буду. Кто
хочет слушать - слушай...
Он поскорей глотнул из стакана воды, поскорей облокотился на стол,
чтобы закрыться от взглядов, и с упорством стал продолжать чтение. Стыд
скоро, впрочем, прошел...
"Идея о том (продолжал он читать), что не стоит жить несколько недель,
стала одолевать меня настоящим образом, я думаю, с месяц назад, когда мне
оставалось жить еще четыре недели, но совершенно овладела мной только три
дня назад, когда я возвратился с того вечера в Павловске. Первый момент
полного, непосредственного проникновения этою мыслью произошел на террасе у
князя, именно в то самое мгновение, когда я вздумал сделать последнюю пробу
жизни, хотел видеть людей и деревья (пусть это я сам говорил), горячился,
настаивал на праве Бурдовского, "моего ближнего", и мечтал, что все они
вдруг растопырят руки и примут меня в свои объятия, и попросят у меня в
чем-то прощения, а я у них; одним словом, я кончил как бездарный дурак. И
вот в эти-то часы и вспыхнуло во мне "последнее убеждение". Удивляюсь
теперь, каким образом я мог жить целые шесть месяцев без этого "убеждения"!
Я положительно знал, что у меня чахотка и неизлечимая; я не обманывал себя и
понимал дело ясно. Но чем яснее я его понимал, тем судорожнее мне хотелось
жить; я цеплялся за жизнь и хотел жить во что бы то ни стало. Согласен, что
я мог тогда злиться на темный и глухой жребий, распорядившийся раздавить
меня, как муху, и, конечно, не зная зачем; но зачем же я не кончил одною
злостью? Зачем я действительно начинал жить, зная, что мне уже нельзя
начинать; пробовал, зная, что мне уже нечего пробовать? А между тем я даже
книги не мог прочесть и перестал читать: к чему читать, к чему узнавать на
шесть месяцев? Эта мысль заставляла меня не раз бросать книгу.
"Да, эта Мейерова стена может много пересказать! Много я на ней
записал. Не было пятна на этой грязной стене, которого бы я не заучил.
Проклятая стена! А все-таки она мне дороже всех Павловских деревьев, то-есть
должна бы быть всех дороже, если бы мне не было теперь все равно.
"Припоминаю теперь, с каким жадным интересом я стал следить тогда за
ихнею жизнью; такого интереса прежде не бывало. Я с нетерпением и с бранью
ждал иногда Колю, когда сам становился так болен, что не мог выходить из
комнаты. Я до того вникал во все мелочи, интересовался всякими слухами, что,
кажется, сделался сплетником. Я н