ище и лапы извивались как змейки, с необыкновенною
быстротой, несмотря на скорлупу, и на это было очень гадко смотреть. Я
ужасно боялся, что оно меня ужалит; мне сказали, что оно ядовитое, но я
больше всего мучился тем, кто его прислал в мою комнату, что хотят мне
сделать, и в чем тут тайна? Оно пряталось под комод, под шкаф, заползало в
углы. Я сед на стул с ногами и поджал их под себя. Оно быстро перебежало
наискось всю комнату и исчезло где-то около моего стула. Я в страхе
осматривался, но так как я сидел поджав ноги, то и надеялся, что оно не
всползет на стул. Вдруг я услышал сзади меня, почти у головы моей, какой-то
трескучий шелест; я обернулся и увидел, что гад всползает по стене и уже
наравне с моею головой, и касается даже моих волос хвостом, который вертелся
и извивался с чрезвычайною быстротой. Я вскочил, исчезло и животное. На
кровать я боялся лечь, чтоб оно не заползло под подушку. В комнату пришли
моя мать и какой-то ее знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее,
чем я, и даже не боялись. Но они ничего не понимали. Вдруг гад выполз опять;
он полз в этот раз очень тихо и как будто с каким-то особым намерением,
медленно извиваясь, что было еще отвратительнее, опять наискось комнаты, к
дверям. Тут моя мать отворила дверь и кликнула Норму, нашу собаку, -
огромный тернеф, черный и лохматый; умерла пять лет тому назад. Она
бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но
все еще извиваясь и пощелкивая по полу концами лап и хвоста. Животные не
могут чувствовать мистического испуга, если не ошибаюсь; но в эту минуту мне
показалось, что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное,
как будто тоже почти мистическое, и что она, стало быть, тоже предчувствует,
как и я, что в звере заключается что-то роковое и какая-то тайна. Она
медленно отодвигалась назад перед гадом, тихо и осторожно ползшим на нее;
он, кажется, хотел вдруг на нее броситься и ужалить. Но несмотря на весь
испуг. Норма смотрела ужасно злобно, хоть и дрожа всеми членами. Вдруг она
медленно оскалила свои страшные зубы, открыла всю свою огромную красную
пасть, приноровилась, изловчилась, решилась и вдруг схватила гада зубами.
Должно быть, гад сильно рванулся, чтобы выскользнуть, так что Норма еще раз
поймала его, уже на лету, и два раза всею пастью вобрала его в себя, все на
лету, точно глотая. Скорлупа затрещала на ее зубах; хвостик животного и
лапы, выходившие из пасти, шевелились с ужасною быстротой. Вдруг Норма
жалобно взвизгнула: гадина успела таки ужалить ей язык. С визгом и воем она
раскрыла от боли рот, и я увидел, что разгрызенная гадина еще шевелилась у
нее поперек рта, выпуская из своего полураздавленного туловища на ее язык
множество белого сока, похожего на сок раздавленного черного таракана... Тут
я проснулся, и вошел князь".
- Господа, - сказал Ипполит, вдруг отрываясь от чтения и даже почти
застыдившись, - я не перечитывал, но, кажется, я, действительно, много
лишнего написал. Этот сон...
- Есть-таки, - поспешил ввернуть Ганя.
- Тут слишком много личного, соглашаюсь, то-есть собственно обо мне...
Говоря это, Ипполит имел усталый и расслабленный вид и обтирал пот с
своего лба платком.
- Да-с, слишком уж собой интересуетесь, - прошипел Лебедев.
- Я, господа, никого не принуждаю, опять-таки; кто не
быстротой, несмотря на скорлупу, и на это было очень гадко смотреть. Я
ужасно боялся, что оно меня ужалит; мне сказали, что оно ядовитое, но я
больше всего мучился тем, кто его прислал в мою комнату, что хотят мне
сделать, и в чем тут тайна? Оно пряталось под комод, под шкаф, заползало в
углы. Я сед на стул с ногами и поджал их под себя. Оно быстро перебежало
наискось всю комнату и исчезло где-то около моего стула. Я в страхе
осматривался, но так как я сидел поджав ноги, то и надеялся, что оно не
всползет на стул. Вдруг я услышал сзади меня, почти у головы моей, какой-то
трескучий шелест; я обернулся и увидел, что гад всползает по стене и уже
наравне с моею головой, и касается даже моих волос хвостом, который вертелся
и извивался с чрезвычайною быстротой. Я вскочил, исчезло и животное. На
кровать я боялся лечь, чтоб оно не заползло под подушку. В комнату пришли
моя мать и какой-то ее знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее,
чем я, и даже не боялись. Но они ничего не понимали. Вдруг гад выполз опять;
он полз в этот раз очень тихо и как будто с каким-то особым намерением,
медленно извиваясь, что было еще отвратительнее, опять наискось комнаты, к
дверям. Тут моя мать отворила дверь и кликнула Норму, нашу собаку, -
огромный тернеф, черный и лохматый; умерла пять лет тому назад. Она
бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но
все еще извиваясь и пощелкивая по полу концами лап и хвоста. Животные не
могут чувствовать мистического испуга, если не ошибаюсь; но в эту минуту мне
показалось, что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное,
как будто тоже почти мистическое, и что она, стало быть, тоже предчувствует,
как и я, что в звере заключается что-то роковое и какая-то тайна. Она
медленно отодвигалась назад перед гадом, тихо и осторожно ползшим на нее;
он, кажется, хотел вдруг на нее броситься и ужалить. Но несмотря на весь
испуг. Норма смотрела ужасно злобно, хоть и дрожа всеми членами. Вдруг она
медленно оскалила свои страшные зубы, открыла всю свою огромную красную
пасть, приноровилась, изловчилась, решилась и вдруг схватила гада зубами.
Должно быть, гад сильно рванулся, чтобы выскользнуть, так что Норма еще раз
поймала его, уже на лету, и два раза всею пастью вобрала его в себя, все на
лету, точно глотая. Скорлупа затрещала на ее зубах; хвостик животного и
лапы, выходившие из пасти, шевелились с ужасною быстротой. Вдруг Норма
жалобно взвизгнула: гадина успела таки ужалить ей язык. С визгом и воем она
раскрыла от боли рот, и я увидел, что разгрызенная гадина еще шевелилась у
нее поперек рта, выпуская из своего полураздавленного туловища на ее язык
множество белого сока, похожего на сок раздавленного черного таракана... Тут
я проснулся, и вошел князь".
- Господа, - сказал Ипполит, вдруг отрываясь от чтения и даже почти
застыдившись, - я не перечитывал, но, кажется, я, действительно, много
лишнего написал. Этот сон...
- Есть-таки, - поспешил ввернуть Ганя.
- Тут слишком много личного, соглашаюсь, то-есть собственно обо мне...
Говоря это, Ипполит имел усталый и расслабленный вид и обтирал пот с
своего лба платком.
- Да-с, слишком уж собой интересуетесь, - прошипел Лебедев.
- Я, господа, никого не принуждаю, опять-таки; кто не