й эпиграф?.. Послушайте,
господа!.. уверяю вас, что все это в конце-концов, может быть, ужаснейшие
пустяки! Тут только некоторые мои мысли... Если вы думаете, что тут...
что-нибудь таинственное или... запрещенное... одним словом...
- Читали бы без предисловий, - перебил Ганя.
- Завилял! - прибавил кто-то.
- Разговору много, - ввернул молчавший все время Рогожин. Ипполит вдруг
посмотрел на него, и когда глаза их встретились, Рогожин горько и желчно
осклабился и медленно произнес странные слова:
- Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так...
Что хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его
произвели довольно странное впечатление на всех; всякого тронула краюшком
какая-то одна, общая мысль. На Ипполита же слова эти произвели впечатление
ужасное: он так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать
его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его голос.
Целую минуту он не мог выговорить слова и, тяжело дыша, все смотрел на
Рогожина. Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил:
- Так это вы... вы были, вы?
- Что был? Что я? - ответил, недоумевая. Рогожин, но Ипполит, вспыхнув
и почти с бешенством, вдруг его охватившим, резко и сильно вскричал:
- Вы были у меня на прошлой неделе, ночью, во втором часу, в тот день,
когда я к вам приходил утром, вы!! Признавайтесь, вы?
- На прошлой неделе, ночью? Да не спятил ли ты и впрямь с ума, парень?
"Парень" опять с минуту помолчал, приставив указательный палец ко лбу и
как бы соображая; но в бледной, все так же кривившейся от страха улыбке его
мелькнуло вдруг что-то как будто хитрое, даже торжествующее.
- Это были вы! - повторил он наконец чуть не шепотом, но с чрезвычайным
убеждением: - вы приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна,
целый час; больше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и
ушли в третьем часу... Это были вы, вы! Зачем вы пугали меня, зачем вы
приходили мучить меня, - не понимаю, но это были вы!
И во взгляде его мелькнула вдруг бесконечная ненависть, несмотря на все
еще не унимавшуюся в нем дрожь от испуга.
- Вы сейчас, господа, все это узнаете, я... я... слушайте...
Он опять, и ужасно торопясь, схватился за свои листочки; они
расползлись и разрознились, он силился их сложить; они дрожали в его
дрожавших руках; долго он не мог устроиться.
Чтение наконец началось. В начале, минут с пять, автор неожиданной
статьи все еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его
отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного. Иногда только довольно
сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип; чрезвычайное
одушевление, овладевавшее им все более и более по мере чтения, под конец
достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей. Вот
вся эта "статья": "МОЕ НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ". "Aprиs moi le dйluge!
"Вчера утром был у меня князь; между прочим он уговорил меня переехать
на свою дачу. Я так и знал, что он непременно будет на этом настаивать, и
уверен был, что он так прямо и брякнет мне, что мне на даче будет "легче
умирать между людьми и деревьями", как он выражается. Но сегодня он не
сказал умереть, а сказал "будет легче прожить", что однако же почти все
равно для меня, в моем положении. Я спросил его, что он подразумев
господа!.. уверяю вас, что все это в конце-концов, может быть, ужаснейшие
пустяки! Тут только некоторые мои мысли... Если вы думаете, что тут...
что-нибудь таинственное или... запрещенное... одним словом...
- Читали бы без предисловий, - перебил Ганя.
- Завилял! - прибавил кто-то.
- Разговору много, - ввернул молчавший все время Рогожин. Ипполит вдруг
посмотрел на него, и когда глаза их встретились, Рогожин горько и желчно
осклабился и медленно произнес странные слова:
- Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так...
Что хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его
произвели довольно странное впечатление на всех; всякого тронула краюшком
какая-то одна, общая мысль. На Ипполита же слова эти произвели впечатление
ужасное: он так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать
его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его голос.
Целую минуту он не мог выговорить слова и, тяжело дыша, все смотрел на
Рогожина. Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил:
- Так это вы... вы были, вы?
- Что был? Что я? - ответил, недоумевая. Рогожин, но Ипполит, вспыхнув
и почти с бешенством, вдруг его охватившим, резко и сильно вскричал:
- Вы были у меня на прошлой неделе, ночью, во втором часу, в тот день,
когда я к вам приходил утром, вы!! Признавайтесь, вы?
- На прошлой неделе, ночью? Да не спятил ли ты и впрямь с ума, парень?
"Парень" опять с минуту помолчал, приставив указательный палец ко лбу и
как бы соображая; но в бледной, все так же кривившейся от страха улыбке его
мелькнуло вдруг что-то как будто хитрое, даже торжествующее.
- Это были вы! - повторил он наконец чуть не шепотом, но с чрезвычайным
убеждением: - вы приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна,
целый час; больше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и
ушли в третьем часу... Это были вы, вы! Зачем вы пугали меня, зачем вы
приходили мучить меня, - не понимаю, но это были вы!
И во взгляде его мелькнула вдруг бесконечная ненависть, несмотря на все
еще не унимавшуюся в нем дрожь от испуга.
- Вы сейчас, господа, все это узнаете, я... я... слушайте...
Он опять, и ужасно торопясь, схватился за свои листочки; они
расползлись и разрознились, он силился их сложить; они дрожали в его
дрожавших руках; долго он не мог устроиться.
Чтение наконец началось. В начале, минут с пять, автор неожиданной
статьи все еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его
отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного. Иногда только довольно
сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип; чрезвычайное
одушевление, овладевавшее им все более и более по мере чтения, под конец
достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей. Вот
вся эта "статья": "МОЕ НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ". "Aprиs moi le dйluge!
"Вчера утром был у меня князь; между прочим он уговорил меня переехать
на свою дачу. Я так и знал, что он непременно будет на этом настаивать, и
уверен был, что он так прямо и брякнет мне, что мне на даче будет "легче
умирать между людьми и деревьями", как он выражается. Но сегодня он не
сказал умереть, а сказал "будет легче прожить", что однако же почти все
равно для меня, в моем положении. Я спросил его, что он подразумев