ма? Дома все состоит в моей воле, только отец по обыкновению
дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не
говорю, но однако ж в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы
дверь. Мать все, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал,
наконец, что я господин своей судьбы, и в доме, желаю, чтобы меня...
слушались. Сестре, по крайней мере, все это отчеканил, при матери.
- А я, брат, продолжаю не постигать, - задумчиво заметил генерал,
несколько вскинув плечами и немного расставив руки. - Нина Александровна
тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает: "чего вы?"
спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье,
позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить, или
что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это
такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! "Вы, говорит, не
пустите ее к вашим дочерям?" Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То-есть,
как это не понимать, как это не понимать...
- Своего положения? - подсказал Ганя затруднившемуся генералу: - она
понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы
в чужие дела не совались. И однако до сих пор все тем только у нас в доме и
держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня
скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою
пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
- Так это Настасья Филипповна? - промолвил он, внимательно и любопытно
поглядев на портрет: - удивительно хороша! - прибавил он тотчас же с жаром.
На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина.
Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и
изящного фасона; волосы, повидимому, темнорусые, были убраны просто,
по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица
страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть,
и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...
- Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? -
спросил генерал.
- Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, -
ответил князь, и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал
весь рассказ его.
- Вот еще новости! - опять затревожился генерал, чрезвычайно
внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
- Вероятно, одно только безобразие, - пробормотал тоже несколько
замешавшийся Ганя, - купеческий сынок гуляет. Я про него что-то уже слышал.
- Да и я, брат, слышал, - подхватил генерал. - Тогда же, после серег,
Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже
другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть.
Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно,
на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота
какого-нибудь! - заключил генерал задумчиво.
- Вы миллиона опасаетесь? - осклабился Ганя.
- А ты нет, конечно?
- Как вам показалось, князь, - обратился вдруг к нему Ганя, - что это,
серьезный какой-нибудь человек, или только так, безобразник? Собственно ваше
мнение?
В Гане что-то происходило о
дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не
говорю, но однако ж в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы
дверь. Мать все, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал,
наконец, что я господин своей судьбы, и в доме, желаю, чтобы меня...
слушались. Сестре, по крайней мере, все это отчеканил, при матери.
- А я, брат, продолжаю не постигать, - задумчиво заметил генерал,
несколько вскинув плечами и немного расставив руки. - Нина Александровна
тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает: "чего вы?"
спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье,
позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить, или
что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это
такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! "Вы, говорит, не
пустите ее к вашим дочерям?" Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То-есть,
как это не понимать, как это не понимать...
- Своего положения? - подсказал Ганя затруднившемуся генералу: - она
понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы
в чужие дела не совались. И однако до сих пор все тем только у нас в доме и
держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня
скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою
пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
- Так это Настасья Филипповна? - промолвил он, внимательно и любопытно
поглядев на портрет: - удивительно хороша! - прибавил он тотчас же с жаром.
На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина.
Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и
изящного фасона; волосы, повидимому, темнорусые, были убраны просто,
по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица
страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть,
и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...
- Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? -
спросил генерал.
- Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, -
ответил князь, и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал
весь рассказ его.
- Вот еще новости! - опять затревожился генерал, чрезвычайно
внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
- Вероятно, одно только безобразие, - пробормотал тоже несколько
замешавшийся Ганя, - купеческий сынок гуляет. Я про него что-то уже слышал.
- Да и я, брат, слышал, - подхватил генерал. - Тогда же, после серег,
Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже
другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть.
Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно,
на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота
какого-нибудь! - заключил генерал задумчиво.
- Вы миллиона опасаетесь? - осклабился Ганя.
- А ты нет, конечно?
- Как вам показалось, князь, - обратился вдруг к нему Ганя, - что это,
серьезный какой-нибудь человек, или только так, безобразник? Собственно ваше
мнение?
В Гане что-то происходило о