какое-нибудь,
например, не трудное место, в какой-нибудь службе?
- О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому
что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре
года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и
при этом очень много русских книг удалось прочесть.
- Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
- О, очень могу.
- Прекрасно-с; а почерк?
- А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я
просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, - с
жаром сказал князь.
- Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность,
князь, вы очень, право, милы.
- У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас
карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный
у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что
живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел; это в кантоне
Ури...
- Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу;
вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? - обратился
генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему
фотографический портрет большого формата: - ба! Настасья Филипповна! Это
сама, сама тебе прислала, сама? - оживленно и с большим любопытством
спрашивал он Ганю.
- Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не
знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками,
без подарка, в такой день, - прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
- Ну, нет, - с убеждением перебил генерал, - и какой, право, у тебя
склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересанка совсем. И при том,
чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати,
не просила еще она у тебя портрета?
- Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван
Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито
приглашенных.
- Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять
лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж так и быть тебе открою, приготовься.
Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет
последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.
Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
- Она это наверно сказала? - спросил он, и голос его как бы дрогнул.
- Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только
тебе просила до времени не передавать.
Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не
нравилось.
- Вспомните, Иван Федорович, - сказал тревожливо и колеблясь Ганя, -
что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит
сама дела, да и тогда все еще мое слово за мной...
- Так разве ты... так разве ты... - испугался вдруг генерал.
- Я ничего.
- Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
- Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...
- Еще бы ты-то отказывал! - с досадой проговорил генерал, не желая даже
и сдерживать досады. - Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься,
а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее
слова... Что у тебя дома делается?
- Да что до
например, не трудное место, в какой-нибудь службе?
- О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому
что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре
года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и
при этом очень много русских книг удалось прочесть.
- Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
- О, очень могу.
- Прекрасно-с; а почерк?
- А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я
просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, - с
жаром сказал князь.
- Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность,
князь, вы очень, право, милы.
- У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас
карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный
у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что
живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел; это в кантоне
Ури...
- Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу;
вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? - обратился
генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему
фотографический портрет большого формата: - ба! Настасья Филипповна! Это
сама, сама тебе прислала, сама? - оживленно и с большим любопытством
спрашивал он Ганю.
- Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не
знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками,
без подарка, в такой день, - прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
- Ну, нет, - с убеждением перебил генерал, - и какой, право, у тебя
склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересанка совсем. И при том,
чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати,
не просила еще она у тебя портрета?
- Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван
Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито
приглашенных.
- Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять
лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж так и быть тебе открою, приготовься.
Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет
последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.
Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
- Она это наверно сказала? - спросил он, и голос его как бы дрогнул.
- Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только
тебе просила до времени не передавать.
Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не
нравилось.
- Вспомните, Иван Федорович, - сказал тревожливо и колеблясь Ганя, -
что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит
сама дела, да и тогда все еще мое слово за мной...
- Так разве ты... так разве ты... - испугался вдруг генерал.
- Я ничего.
- Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
- Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...
- Еще бы ты-то отказывал! - с досадой проговорил генерал, не желая даже
и сдерживать досады. - Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься,
а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее
слова... Что у тебя дома делается?
- Да что до