бейте войлоком
(говорят, непременно надо войлоком почему-то), это можно где-нибудь достать,
из какого-нибудь тюфяка, или двери иногда оживают войлоком. Потом, когда
всунете войлок, вложите пулю, - слышите же, пулю потом, а порох прежде, а то
не выстрелит. Чего вы смеетесь? Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по
нескольку раз и непременно бы научились в цель попадать. Сделаете?
Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой. Ее серьезный вид, при
таком разговоре, несколько удивил князя. Он чувствовал отчасти, что ему бы
надо было про что-то узнать, про что-то спросить, - во всяком случае про
что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но все это вылетело у него
из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о
чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти все равно.
Сверху на террасу сошел наконец сам Иван Федорович; он куда-то
отправлялся с нахмуренным, озабоченным и решительным видом.
- А, Лев Николаич, ты... Куда теперь? - спросил он, несмотря на то, что
Лев Николаевич и не думал двигаться с места: - пойдем-ка, я тебе словцо
скажу.
- До свидания, - сказала Аглая и протянула князю руку.
На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы в это
мгновение ее лица совершенно ясно. Чрез минуту, когда уже они с генералом
выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку.
Оказалось, что Ивану Федоровичу было с ним по пути; Иван Федорович,
несмотря на поздний час, торопился с кем-то о чем-то поговорить. Но покамест
он вдруг заговорил с князем быстро, тревожно, довольно бессвязно, часто
поминая в разговоре Лизавету Прокофьевну. Если бы князь мог быть в эту
минуту внимательнее, то он, может быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу
хочется между прочим что-то и от него выведать, или, лучше сказать, прямо и
открыто о чем-то спросить его, но все не удается дотронуться до самой
главной точки. К стыду своему, князь был до того рассеян, что в самом начале
даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то
горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.
Генерал пожал плечами.
- Странные вы все какие-то люди стали, со всех сторон, - пустился он
опять говорить. - Говорю тебе, что я совсем не понимаю идей и тревог
Лизаветы Прокофьевны. Она в истерике и плачет, и говорит, что нас осрамили и
опозорили: Кто? Как? С кем? Когда и почему? Я, признаюсь, виноват (в этом я
сознаюсь), много виноват, но домогательства этой... беспокойной женщины (и
дурно ведущей себя вдобавок) могут быть ограничены наконец полицией, и я
даже сегодня намерен кое с кем видеться и предупредить. Все можно устроить
тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала. Согласен
тоже, что будущность чревата событиями, и что много неразъясненного; тут
есть и интрига; но если здесь ничего не знают, там опять ничего объяснить не
умеют; если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не
слыхал, то кто же наконец и слышал, спрошу тебя? Чем же это объяснить,
по-твоему, кроме того, что наполовину дело - мираж, не существует, в роде
того, как, например, свет луны... или другие привидения.
- Она помешанная, - пробормотал князь, вдруг припомнив, с болью, все
давешнее.
- В одно слово, если ты про эту. Меня тоже такая же идея посещала
(говорят, непременно надо войлоком почему-то), это можно где-нибудь достать,
из какого-нибудь тюфяка, или двери иногда оживают войлоком. Потом, когда
всунете войлок, вложите пулю, - слышите же, пулю потом, а порох прежде, а то
не выстрелит. Чего вы смеетесь? Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по
нескольку раз и непременно бы научились в цель попадать. Сделаете?
Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой. Ее серьезный вид, при
таком разговоре, несколько удивил князя. Он чувствовал отчасти, что ему бы
надо было про что-то узнать, про что-то спросить, - во всяком случае про
что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но все это вылетело у него
из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о
чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти все равно.
Сверху на террасу сошел наконец сам Иван Федорович; он куда-то
отправлялся с нахмуренным, озабоченным и решительным видом.
- А, Лев Николаич, ты... Куда теперь? - спросил он, несмотря на то, что
Лев Николаевич и не думал двигаться с места: - пойдем-ка, я тебе словцо
скажу.
- До свидания, - сказала Аглая и протянула князю руку.
На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы в это
мгновение ее лица совершенно ясно. Чрез минуту, когда уже они с генералом
выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку.
Оказалось, что Ивану Федоровичу было с ним по пути; Иван Федорович,
несмотря на поздний час, торопился с кем-то о чем-то поговорить. Но покамест
он вдруг заговорил с князем быстро, тревожно, довольно бессвязно, часто
поминая в разговоре Лизавету Прокофьевну. Если бы князь мог быть в эту
минуту внимательнее, то он, может быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу
хочется между прочим что-то и от него выведать, или, лучше сказать, прямо и
открыто о чем-то спросить его, но все не удается дотронуться до самой
главной точки. К стыду своему, князь был до того рассеян, что в самом начале
даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то
горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.
Генерал пожал плечами.
- Странные вы все какие-то люди стали, со всех сторон, - пустился он
опять говорить. - Говорю тебе, что я совсем не понимаю идей и тревог
Лизаветы Прокофьевны. Она в истерике и плачет, и говорит, что нас осрамили и
опозорили: Кто? Как? С кем? Когда и почему? Я, признаюсь, виноват (в этом я
сознаюсь), много виноват, но домогательства этой... беспокойной женщины (и
дурно ведущей себя вдобавок) могут быть ограничены наконец полицией, и я
даже сегодня намерен кое с кем видеться и предупредить. Все можно устроить
тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала. Согласен
тоже, что будущность чревата событиями, и что много неразъясненного; тут
есть и интрига; но если здесь ничего не знают, там опять ничего объяснить не
умеют; если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не
слыхал, то кто же наконец и слышал, спрошу тебя? Чем же это объяснить,
по-твоему, кроме того, что наполовину дело - мираж, не существует, в роде
того, как, например, свет луны... или другие привидения.
- Она помешанная, - пробормотал князь, вдруг припомнив, с болью, все
давешнее.
- В одно слово, если ты про эту. Меня тоже такая же идея посещала