отчасти, и я засыпал спокойно. Но теперь я вижу, что тут думают правильнее,
и не верю помешательству. Женщина вздорная, положим, но при этом даже
тонкая, не только не безумная. Сегодняшняя выходка на счет Капитона
Алексеича это слишком доказывает. С ее стороны дело мошенническое, то-есть,
по крайней мере, иезуитское, для особых целей.
- Какого Капитона Алексеича?
- Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не слушаешь. Я с того и начал,
что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь
руки-ноги дрожат. Для того и в городе промедлил сегодня. Капитон Алексеич
Радомский, дядя Евгения Павлыча...
- Ну! - вскричал князь.
- Застрелился, утром, на рассвете, в семь часов. Старичок, почтенный,
семидесяти лет, эпикуреец, - и точь-в-точь как она говорила, - казенная
сумма, знатная сумма!
- Откуда же она...
- Узнала-то? Ха-ха! Да ведь кругом нее уже целый штаб образовался,
только что появилась. Знаешь какие лица теперь ее посещают и ищут этой
"чести знакомства". Натурально, давеча могла что-нибудь услышать от
приходивших, потому что теперь весь Петербург уже знает, и здесь
пол-Павловска или и весь уже Павловск. Но какое же тонкое замечание ее
насчет мундира-то, как мне пересказали, то-есть насчет того, что Евгений
Павлыч заблаговременно успел выйти в отставку! Эдакий адский намек! Нет, это
не выражает сумасшествия. Я, конечно, отказываюсь верить, что Евгений Павлыч
мог знать заранее про катастрофу, то-есть, что такого-то числа, в семь часов
и т. д. Но он мог все это предчувствовать. А я-то, а мы-то все и князь Щ.
рассчитывали, что еще тот ему наследство оставит! Ужас! Ужас! Пойми,
впрочем, я Евгения Павлыча не обвиняю ни в чем, и спешу объяснить тебе, но
все-таки, однако ж, подозрительно. Князь Щ. поражен чрезвычайно. Все это
как-то странно стряслось.
- Но что же в поведении Евгения Павлыча подозрительного?
- Ничего нет! Держал себя благороднейшим образом. Я и не намекал ни на
что. Свое-то состояние, я думаю, у него в целости. Лизавета Прокофьевна,
разумеется, и слышать не хочет... Но главное - все эти семейные катастрофы
или, лучше сказать, все эти дрязги, так что даже не знаешь, как и назвать...
Ты, подлинно сказать, друг дома. Лев Николаич, и вообрази, сейчас
оказывается, хоть впрочем и не точно, что Евгений Павлыч будто бы уже больше
месяца назад объяснился с Аглаей и получил будто бы от нее формальный отказ.
- Быть не может! - с жаром вскричал князь.
- Да разве ты что-нибудь знаешь? Видишь, дражайший, - встрепенулся и
удивился генерал, останавливаясь на месте как вкопаный, - я, может быть,
тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты... что
ты... можно сказать, такой человек. Может быть, ты знаешь что-нибудь
особенное?
- Я ничего не знаю... об Евгении Павлыче, - пробормотал князь.
- И я не знаю! Меня... меня, брат, хотят решительно закопать в землю и
похоронить, и рассудить не хотят при этом, что это тяжело человеку, и что я
этого не вынесу. Сейчас такая сцена была, что ужас! Я, как родному сыну,
тебе говорю. Главное, Аглая точно смеется над матерью. Про то, что она,
кажется, отказала Евгению Павлычу с месяц назад, и что было у них
объяснение, довольно формальное, сообщили сестры, в виде догадки... впрочем,
твердой догадки. Но ведь это такое самово
и не верю помешательству. Женщина вздорная, положим, но при этом даже
тонкая, не только не безумная. Сегодняшняя выходка на счет Капитона
Алексеича это слишком доказывает. С ее стороны дело мошенническое, то-есть,
по крайней мере, иезуитское, для особых целей.
- Какого Капитона Алексеича?
- Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не слушаешь. Я с того и начал,
что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь
руки-ноги дрожат. Для того и в городе промедлил сегодня. Капитон Алексеич
Радомский, дядя Евгения Павлыча...
- Ну! - вскричал князь.
- Застрелился, утром, на рассвете, в семь часов. Старичок, почтенный,
семидесяти лет, эпикуреец, - и точь-в-точь как она говорила, - казенная
сумма, знатная сумма!
- Откуда же она...
- Узнала-то? Ха-ха! Да ведь кругом нее уже целый штаб образовался,
только что появилась. Знаешь какие лица теперь ее посещают и ищут этой
"чести знакомства". Натурально, давеча могла что-нибудь услышать от
приходивших, потому что теперь весь Петербург уже знает, и здесь
пол-Павловска или и весь уже Павловск. Но какое же тонкое замечание ее
насчет мундира-то, как мне пересказали, то-есть насчет того, что Евгений
Павлыч заблаговременно успел выйти в отставку! Эдакий адский намек! Нет, это
не выражает сумасшествия. Я, конечно, отказываюсь верить, что Евгений Павлыч
мог знать заранее про катастрофу, то-есть, что такого-то числа, в семь часов
и т. д. Но он мог все это предчувствовать. А я-то, а мы-то все и князь Щ.
рассчитывали, что еще тот ему наследство оставит! Ужас! Ужас! Пойми,
впрочем, я Евгения Павлыча не обвиняю ни в чем, и спешу объяснить тебе, но
все-таки, однако ж, подозрительно. Князь Щ. поражен чрезвычайно. Все это
как-то странно стряслось.
- Но что же в поведении Евгения Павлыча подозрительного?
- Ничего нет! Держал себя благороднейшим образом. Я и не намекал ни на
что. Свое-то состояние, я думаю, у него в целости. Лизавета Прокофьевна,
разумеется, и слышать не хочет... Но главное - все эти семейные катастрофы
или, лучше сказать, все эти дрязги, так что даже не знаешь, как и назвать...
Ты, подлинно сказать, друг дома. Лев Николаич, и вообрази, сейчас
оказывается, хоть впрочем и не точно, что Евгений Павлыч будто бы уже больше
месяца назад объяснился с Аглаей и получил будто бы от нее формальный отказ.
- Быть не может! - с жаром вскричал князь.
- Да разве ты что-нибудь знаешь? Видишь, дражайший, - встрепенулся и
удивился генерал, останавливаясь на месте как вкопаный, - я, может быть,
тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты... что
ты... можно сказать, такой человек. Может быть, ты знаешь что-нибудь
особенное?
- Я ничего не знаю... об Евгении Павлыче, - пробормотал князь.
- И я не знаю! Меня... меня, брат, хотят решительно закопать в землю и
похоронить, и рассудить не хотят при этом, что это тяжело человеку, и что я
этого не вынесу. Сейчас такая сцена была, что ужас! Я, как родному сыну,
тебе говорю. Главное, Аглая точно смеется над матерью. Про то, что она,
кажется, отказала Евгению Павлычу с месяц назад, и что было у них
объяснение, довольно формальное, сообщили сестры, в виде догадки... впрочем,
твердой догадки. Но ведь это такое самово