льное и фантастическое создание,
что и рассказать нельзя! Все великодушия, все блестящие качества сердца и
ума, - это все, пожалуй, в ней есть, но при этом каприз, насмешки. - словом,
характер бесовский и вдобавок с фантазиями. Над матерью сейчас насмеялась в
глаза, над сестрами, над князем Щ.; про меня и говорить нечего, надо мной
она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже,
что она смеется, - и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит,
то-есть больше всех других, кажется. Побьюсь об заклад, что она и над тобой
уже в чем-нибудь насмеялась. Я вас сейчас застал в разговоре после давешней
грозы наверху; она с тобой сидела как ни в чем не бывало.
Князь покраснел ужасно и сжал правую руку, но промолчал.
- Милый, добрый мой Лев Николаич! - с чувством и с жаром сказал вдруг
генерал: - я... и даже сама Лизавета Прокофьевна (которая, впрочем, тебя
опять начала честить, а вместе с тобой и меня за тебя, не понимаю только за
что), мы все-таки тебя любим, любим искренно и уважаем, несмотря даже ни на
что, то-есть на все видимости. Но согласись, милый друг, согласись сам,
какова вдруг загадка, и какова досада слышать, когда вдруг этот
хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом
глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно,
потому что я, чорт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как
я глава семейства, - ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и
объявляет с усмешкой, что эта "помешанная" (так она выразилась, и мне
странно, что она в одно слово с тобой: "разве вы не могли, говорит, до сих
пор догадаться"), что эта помешанная "забрала себе в голову, во что бы то ни
стало, меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча
из дому от нас выживает..."; только и сказала; никакого больше объяснения не
дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла. Потом мне
рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой... и... и... послушай, милый
князь, ты человек необидчивый и очень рассудительный, я это в тебе заметил,
но... не рассердись: ей богу, она над тобой смеется. Как ребенок смеется, и
потому ты на нее не сердись, но это решительно так. Не думай чего-нибудь, -
она просто дурачит и тебя, и нас всех, от безделья. Ну, прощай! Ты знаешь
наши чувства? Наши искренние к тебе чувства? Они неизменны, никогда и ни в
чем... но... мне теперь сюда, до свиданья! Редко я до такой степени сидел
плохо в тарелке (как это говорится-то?), как теперь сижу... Ай да дача!
Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел
через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул
маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во все время
разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света:
"Завтра в семь часов утра я буду на зеленой скамейке, в парке, и буду
вас ждать. Я решилась говорить с вами об одном чрезвычайно важном деле,
которое касается прямо до вас.
"Р. S. Надеюсь, вы никому не покажете этой записки. Хоть мне и совестно
писать вам такое наставление, но я рассудила, что вы того стоите, и
написала, - краснея от стыда за ваш смешной характер.
"PP. SS. Это та самая зеленая скамейка, которую я вам давеча показала.
Стыдитесь! Я принуждена была и это приписать".
Записка была написан
что и рассказать нельзя! Все великодушия, все блестящие качества сердца и
ума, - это все, пожалуй, в ней есть, но при этом каприз, насмешки. - словом,
характер бесовский и вдобавок с фантазиями. Над матерью сейчас насмеялась в
глаза, над сестрами, над князем Щ.; про меня и говорить нечего, надо мной
она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже,
что она смеется, - и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит,
то-есть больше всех других, кажется. Побьюсь об заклад, что она и над тобой
уже в чем-нибудь насмеялась. Я вас сейчас застал в разговоре после давешней
грозы наверху; она с тобой сидела как ни в чем не бывало.
Князь покраснел ужасно и сжал правую руку, но промолчал.
- Милый, добрый мой Лев Николаич! - с чувством и с жаром сказал вдруг
генерал: - я... и даже сама Лизавета Прокофьевна (которая, впрочем, тебя
опять начала честить, а вместе с тобой и меня за тебя, не понимаю только за
что), мы все-таки тебя любим, любим искренно и уважаем, несмотря даже ни на
что, то-есть на все видимости. Но согласись, милый друг, согласись сам,
какова вдруг загадка, и какова досада слышать, когда вдруг этот
хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом
глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно,
потому что я, чорт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как
я глава семейства, - ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и
объявляет с усмешкой, что эта "помешанная" (так она выразилась, и мне
странно, что она в одно слово с тобой: "разве вы не могли, говорит, до сих
пор догадаться"), что эта помешанная "забрала себе в голову, во что бы то ни
стало, меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча
из дому от нас выживает..."; только и сказала; никакого больше объяснения не
дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла. Потом мне
рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой... и... и... послушай, милый
князь, ты человек необидчивый и очень рассудительный, я это в тебе заметил,
но... не рассердись: ей богу, она над тобой смеется. Как ребенок смеется, и
потому ты на нее не сердись, но это решительно так. Не думай чего-нибудь, -
она просто дурачит и тебя, и нас всех, от безделья. Ну, прощай! Ты знаешь
наши чувства? Наши искренние к тебе чувства? Они неизменны, никогда и ни в
чем... но... мне теперь сюда, до свиданья! Редко я до такой степени сидел
плохо в тарелке (как это говорится-то?), как теперь сижу... Ай да дача!
Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел
через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул
маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во все время
разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света:
"Завтра в семь часов утра я буду на зеленой скамейке, в парке, и буду
вас ждать. Я решилась говорить с вами об одном чрезвычайно важном деле,
которое касается прямо до вас.
"Р. S. Надеюсь, вы никому не покажете этой записки. Хоть мне и совестно
писать вам такое наставление, но я рассудила, что вы того стоите, и
написала, - краснея от стыда за ваш смешной характер.
"PP. SS. Это та самая зеленая скамейка, которую я вам давеча показала.
Стыдитесь! Я принуждена была и это приписать".
Записка была написан