ак с первого разу поверит и нисколько не удивится.
- Слышишь, князь? - обернулась к нему Лизавета Прокофьевна, - слышишь?
Кругом смеялись. Лебедев суетливо выставлялся вперед и вертелся пред
самою Лизаветой Прокофьевной.
- Он говорит, что этот вот кривляка, твой-то хозяин... тому господину
статью поправлял, вот что давеча на твой счет прочитали.
Князь с удивлением посмотрел на Лебедева.
- Что ж ты молчишь? - даже топнула ногой Лизавета Прокофьевна.
- Что же, - пробормотал князь, продолжая рассматривать Лебедева, - я уж
вижу, что он поправлял.
- Правда? - быстро обернулась Лизавета Прокофьевна к Лебедеву.
- Истинная правда, ваше превосходительство! - твердо и непоколебимо
ответил Лебедев, приложив руку к сердцу.
- Точно хвалится! - чуть не привскочила она на стуле.
- Низок, низок! - забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и
все ниже и ниже наклоняя голову.
- Да что мне в том, что ты низок! Он думает, что скажет: низок, так и
вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз
говорю? Никогда не прощу тебе!
- Меня простит князь! - с убеждением и умилением проговорил Лебедев.
- Единственно из благородства, - громко и звонко заговорил вдруг
подскочивший Келлер, обращаясь прямо к Лизавете Прокофьевне, - единственно
из благородства, сударыня, и чтобы не выдать скомпрометированного приятеля,
я давеча утаил о поправках, несмотря на то, что он же нас с лестницы
спустить предлагал, как сами изволили слышать. Для восстановления истины
признаюсь, что я действительно обратился к нему, за шесть целковых, но
отнюдь не для слога, а собственно для узнания фактов, мне большею частью
неизвестных, как к компетентному лицу. Насчет штиблетов, насчет аппетита у
швейцарского профессора, насчет пятидесяти рублей вместо двухсот пятидесяти,
одним словом, вся эта группировка, все это принадлежит ему за шесть
целковых, но слог не поправляли.
- Я должен заметить, - с лихорадочным нетерпением и каким-то ползучим
голосом перебил его Лебедев, при распространявшемся все более и более смехе,
- что я поправлял одну только первую половину статьи, но так как в средине
мы не сошлись и за одну мысль поссорились, то я вторую половину уж и не
поправлял-с, так что все что там безграмотно (а там безграмотно!), так уж
это мне не приписывать-с...
- Вот он о чем хлопочет! - вскричала Лизавета Прокофьевна.
- Позвольте спросить, - обратился Евгений Павлович к Келлеру, - когда
поправляли статью?
- Вчера утром, - отрапортовал Келлер, - мы имели свидание с обещанием
честного слова сохранить секрет с обеих сторон.
- Это когда он ползал-то перед тобой и уверял тебя в преданности! ну,
людишки! Не надо мне твоего Пушкина, и чтобы дочь твоя ко мне не являлась!
Лизавета Прокофьевна хотела было встать, но вдруг раздражительно
обратилась к смеющемуся Ипполиту:
- Что ж ты, милый, на смех что ли вздумал меня здесь выставлять!
- Сохрани господи, - криво улыбался Ипполит, - но меня больше всего
поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я,
признаюсь, нарочно подвел про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на
вас одну, потому что князь действительно простит и уж наверно простил...
даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не правда ли?
Он задыхался, странное волнение е
- Слышишь, князь? - обернулась к нему Лизавета Прокофьевна, - слышишь?
Кругом смеялись. Лебедев суетливо выставлялся вперед и вертелся пред
самою Лизаветой Прокофьевной.
- Он говорит, что этот вот кривляка, твой-то хозяин... тому господину
статью поправлял, вот что давеча на твой счет прочитали.
Князь с удивлением посмотрел на Лебедева.
- Что ж ты молчишь? - даже топнула ногой Лизавета Прокофьевна.
- Что же, - пробормотал князь, продолжая рассматривать Лебедева, - я уж
вижу, что он поправлял.
- Правда? - быстро обернулась Лизавета Прокофьевна к Лебедеву.
- Истинная правда, ваше превосходительство! - твердо и непоколебимо
ответил Лебедев, приложив руку к сердцу.
- Точно хвалится! - чуть не привскочила она на стуле.
- Низок, низок! - забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и
все ниже и ниже наклоняя голову.
- Да что мне в том, что ты низок! Он думает, что скажет: низок, так и
вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз
говорю? Никогда не прощу тебе!
- Меня простит князь! - с убеждением и умилением проговорил Лебедев.
- Единственно из благородства, - громко и звонко заговорил вдруг
подскочивший Келлер, обращаясь прямо к Лизавете Прокофьевне, - единственно
из благородства, сударыня, и чтобы не выдать скомпрометированного приятеля,
я давеча утаил о поправках, несмотря на то, что он же нас с лестницы
спустить предлагал, как сами изволили слышать. Для восстановления истины
признаюсь, что я действительно обратился к нему, за шесть целковых, но
отнюдь не для слога, а собственно для узнания фактов, мне большею частью
неизвестных, как к компетентному лицу. Насчет штиблетов, насчет аппетита у
швейцарского профессора, насчет пятидесяти рублей вместо двухсот пятидесяти,
одним словом, вся эта группировка, все это принадлежит ему за шесть
целковых, но слог не поправляли.
- Я должен заметить, - с лихорадочным нетерпением и каким-то ползучим
голосом перебил его Лебедев, при распространявшемся все более и более смехе,
- что я поправлял одну только первую половину статьи, но так как в средине
мы не сошлись и за одну мысль поссорились, то я вторую половину уж и не
поправлял-с, так что все что там безграмотно (а там безграмотно!), так уж
это мне не приписывать-с...
- Вот он о чем хлопочет! - вскричала Лизавета Прокофьевна.
- Позвольте спросить, - обратился Евгений Павлович к Келлеру, - когда
поправляли статью?
- Вчера утром, - отрапортовал Келлер, - мы имели свидание с обещанием
честного слова сохранить секрет с обеих сторон.
- Это когда он ползал-то перед тобой и уверял тебя в преданности! ну,
людишки! Не надо мне твоего Пушкина, и чтобы дочь твоя ко мне не являлась!
Лизавета Прокофьевна хотела было встать, но вдруг раздражительно
обратилась к смеющемуся Ипполиту:
- Что ж ты, милый, на смех что ли вздумал меня здесь выставлять!
- Сохрани господи, - криво улыбался Ипполит, - но меня больше всего
поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я,
признаюсь, нарочно подвел про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на
вас одну, потому что князь действительно простит и уж наверно простил...
даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не правда ли?
Он задыхался, странное волнение е