о стула.
- Еще две минуты, милый Иван Федорович, если позволишь, - с
достоинством обернулась к своему супругу Лизавета Прокофьевна, - мне
кажется, он весь в лихорадке и просто бредит; я в этом убеждена по его
глазам; его так оставить нельзя. Лев Николаевич! мог бы он у тебя ночевать,
чтоб его в Петербург не тащить сегодня? Cher prince, вы не скучаете? - с
чего-то обратилась она вдруг к князю Щ. - Поди сюда, Александра, поправь
себе волосы, друг мой.
Она поправила ей волосы, которые нечего было поправлять, и поцеловала
ее; затем только и звала.
- Я вас считал способною к развитию... - опять заговорил Ипполит,
выходя из своей задумчивости... - Да! вот что я хотел сказать, - обрадовался
он, как бы вдруг вспомнив: - вот Бурдовский искренно хочет защитить свою
мать, не правда ли? А выходит, что он же ее срамит. Вот князь хочет помочь
Бурдовскому, от чистого сердца предлагает ему свою нежную дружбу и капитал,
и, может быть, один из всех вас не чувствует к нему отвращения, и вот они-то
и стоят друг пред другом как настоящие враги... Ха-ха-ха! Вы ненавидите все
Бурдовского за то, что он, по-вашему, некрасиво и неизящно относится к своей
матери, ведь так? так? так? Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество
форм, за них только и стоите, не правда ли? (Я давно подозревал, что только
за них!) Ну, так знайте же, что ни один из вас, может, не любил так свою
мать, как Бурдовский! Вы, князь, я знаю, послали потихоньку денег, с
Ганечкой, матери Бурдовского, и вот об заклад же побьюсь (хи-хи-хи,
истерически хохотал он), об заклад побьюсь, что Бурдовский же и обвинит вас
теперь в неделикатности форм и в неуважении к его матери, ей-богу так,
ха-ха-ха!
Тут он опять задохся и закашлялся.
- Ну, все? Все теперь, все сказал? Ну, и иди теперь спать, у тебя
лихорадка, - нетерпеливо перебила Лизавета Прокофьевна, не сводившая с него
своего беспокойного взгляда. - Ах, господи! Да он и еще говорит!
- Вы, кажется, смеетесь? Что вы все надо мною смеетесь? Я заметил, что
вы все надо мною смеетесь, - беспокойно и раздражительно обратился он вдруг
к Евгению Павловичу; тот действительно смеялся.
- Я только хотел спросить вас, господин... Ипполит... извините, я забыл
вашу фамилию.
- Господин Терентьев, - сказал князь.
- Да, Терентьев, благодарю вас, князь, давеча говорили, но у меня
вылетело... я хотел вас спросить, господин Терентьев, правду ли я слышал,
что вы того мнения, что стоит вам только четверть часа в окошко с народом
поговорить, и он тотчас же с вами во всем согласится и тотчас же за вами
пойдет?
- Очень может быть, что говорил... - ответил Ипполит, как бы что-то
припоминая: - непременно говорил! - прибавил он вдруг, опять оживляясь и
твердо посмотрев на Евгения Павловича: - что ж из этого?
- Ничего ровно; я только к сведению, чтобы дополнить. Евгений Павлович
замолчал, но Ипполит все еще смотрел на него в нетерпеливом ожидании.
- Ну, что ж, кончил что ли? - обратилась к Евгению Павловичу Лизавета
Прокофьевна; - кончай скорей, батюшка, ему спать пора. Или не умеешь? (Она
была в ужасной досаде.)
- Я, пожалуй, и очень не прочь прибавить, - улыбаясь продолжал Евгений
Павлович, - что все, что я выслушал от ваших товарищей, господин Терентьев,
и все, что вы изложили сейчас, и с таким несомненным талантом, сводится, по
моему мн
- Еще две минуты, милый Иван Федорович, если позволишь, - с
достоинством обернулась к своему супругу Лизавета Прокофьевна, - мне
кажется, он весь в лихорадке и просто бредит; я в этом убеждена по его
глазам; его так оставить нельзя. Лев Николаевич! мог бы он у тебя ночевать,
чтоб его в Петербург не тащить сегодня? Cher prince, вы не скучаете? - с
чего-то обратилась она вдруг к князю Щ. - Поди сюда, Александра, поправь
себе волосы, друг мой.
Она поправила ей волосы, которые нечего было поправлять, и поцеловала
ее; затем только и звала.
- Я вас считал способною к развитию... - опять заговорил Ипполит,
выходя из своей задумчивости... - Да! вот что я хотел сказать, - обрадовался
он, как бы вдруг вспомнив: - вот Бурдовский искренно хочет защитить свою
мать, не правда ли? А выходит, что он же ее срамит. Вот князь хочет помочь
Бурдовскому, от чистого сердца предлагает ему свою нежную дружбу и капитал,
и, может быть, один из всех вас не чувствует к нему отвращения, и вот они-то
и стоят друг пред другом как настоящие враги... Ха-ха-ха! Вы ненавидите все
Бурдовского за то, что он, по-вашему, некрасиво и неизящно относится к своей
матери, ведь так? так? так? Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество
форм, за них только и стоите, не правда ли? (Я давно подозревал, что только
за них!) Ну, так знайте же, что ни один из вас, может, не любил так свою
мать, как Бурдовский! Вы, князь, я знаю, послали потихоньку денег, с
Ганечкой, матери Бурдовского, и вот об заклад же побьюсь (хи-хи-хи,
истерически хохотал он), об заклад побьюсь, что Бурдовский же и обвинит вас
теперь в неделикатности форм и в неуважении к его матери, ей-богу так,
ха-ха-ха!
Тут он опять задохся и закашлялся.
- Ну, все? Все теперь, все сказал? Ну, и иди теперь спать, у тебя
лихорадка, - нетерпеливо перебила Лизавета Прокофьевна, не сводившая с него
своего беспокойного взгляда. - Ах, господи! Да он и еще говорит!
- Вы, кажется, смеетесь? Что вы все надо мною смеетесь? Я заметил, что
вы все надо мною смеетесь, - беспокойно и раздражительно обратился он вдруг
к Евгению Павловичу; тот действительно смеялся.
- Я только хотел спросить вас, господин... Ипполит... извините, я забыл
вашу фамилию.
- Господин Терентьев, - сказал князь.
- Да, Терентьев, благодарю вас, князь, давеча говорили, но у меня
вылетело... я хотел вас спросить, господин Терентьев, правду ли я слышал,
что вы того мнения, что стоит вам только четверть часа в окошко с народом
поговорить, и он тотчас же с вами во всем согласится и тотчас же за вами
пойдет?
- Очень может быть, что говорил... - ответил Ипполит, как бы что-то
припоминая: - непременно говорил! - прибавил он вдруг, опять оживляясь и
твердо посмотрев на Евгения Павловича: - что ж из этого?
- Ничего ровно; я только к сведению, чтобы дополнить. Евгений Павлович
замолчал, но Ипполит все еще смотрел на него в нетерпеливом ожидании.
- Ну, что ж, кончил что ли? - обратилась к Евгению Павловичу Лизавета
Прокофьевна; - кончай скорей, батюшка, ему спать пора. Или не умеешь? (Она
была в ужасной досаде.)
- Я, пожалуй, и очень не прочь прибавить, - улыбаясь продолжал Евгений
Павлович, - что все, что я выслушал от ваших товарищей, господин Терентьев,
и все, что вы изложили сейчас, и с таким несомненным талантом, сводится, по
моему мн