ению, к теории восторжествования права, прежде всего и мимо всего, и
даже с исключением всего прочего, и даже, может быть, прежде исследования в
чем и право-то состоит? Может быть, я ошибаюсь?
- Конечно ошибаетесь, я даже вас не понимаю... дальше? В углу тоже
раздался ропот. Племянник Лебедева что-то пробормотал вполголоса.
- Да почти ничего дальше, - продолжал Евгений Павлович, - я только
хотел заметить, что от этого дело может прямо перескочить на право силы,
то-есть на право единичного кулака и личного захотения, как, впрочем, и
очень часто кончалось на свете. Остановился же Прудон на праве силы. В
американскую войну многие самые передовые либералы объявили себя в пользу
плантаторов, в том смысле, что негры суть негры, ниже белого племени, а
стало быть, право силы за белыми...
- Ну?
- То-есть, стало быть, вы не отрицаете права силы?
- Дальше?
- Вы таки консеквентны; я хотел только заметить, что от права силы до
права тигров и крокодилов и даже до Данилова и Горского недалеко.
- Не знаю; дальше?
Ипполит едва слушал Евгения Павловича, которому если и говорил ну и
дальше, то, казалось, больше по старой усвоенной привычке в разговорах, а не
от внимания и любопытства.
- Да ничего дальше... все.
- Я, впрочем, на вас не сержусь, - совершенно неожиданно заключил вдруг
Ипполит и, едва ли вполне сознавая, протянул руку, даже с улыбкой. Евгений
Павлович удивился сначала, но с самым серьезным видом прикоснулся к
протянутой ему руке, точно как бы принимая прощение.
- Не могу не прибавить, - сказал он тем же двусмысленно почтительным
тоном, - моей вам благодарности за внимание, с которым вы меня допустили
говорить, потому что, по моим многочисленным наблюдениям, никогда наш
либерал не в состоянии позволить иметь кому-нибудь свое особое убеждение и
не ответить тотчас же своему оппоненту ругательством, или даже чем-нибудь
хуже...
- Это вы совершенно верно, - заметил генерал Иван Федорович и, заложив
руки за спину, с скучнейшим видом отретировался к выходу с террасы, где с
досады и зевнул.
- Ну, довольно с тебя, батюшка, - вдруг объявила Евгению Павловичу
Лизавета Прокофьевна, - надоели вы мне...
- Пора, - озабоченно и чуть не с испугом поднялся вдруг Ипполит, в
замешательстве смотря кругом; - я вас задержал; я хотел вам все сказать... я
думал, что все... в последний раз... это была фантазия...
Видно было, что он оживлялся порывами, из настоящего почти бреда
выходил вдруг, на несколько мгновений, с полным сознанием вдруг припоминал и
говорил, большею частью отрывками, давно уже, может быть, надуманными и
заученными, в долгие, скучные часы болезни на кровати, в уединении в
бессонницу.
- Ну, прощайте! - резко проговорил он вдруг. - Вы думаете, мне легко
сказать вам: прощайте? Ха-ха! - досадливо усмехнулся он сам на свой неловкий
вопрос и вдруг, точно разозлясь, что ему все не удается сказать, что
хочется, громко и раздражительно проговорил: - Ваше превосходительство! Имею
честь просить вас ко мне на погребение, если только удостоите такой чести
и... всех, господа, вслед за генералом!..
Он опять засмеялся; но это был уже смех безумного. Лизавета Прокофьевна
испуганно двинулась к нему и схватила его за руку. Он смотрел на нее
пристально, с тем же смехом, но который уже не продолжался, а к
даже с исключением всего прочего, и даже, может быть, прежде исследования в
чем и право-то состоит? Может быть, я ошибаюсь?
- Конечно ошибаетесь, я даже вас не понимаю... дальше? В углу тоже
раздался ропот. Племянник Лебедева что-то пробормотал вполголоса.
- Да почти ничего дальше, - продолжал Евгений Павлович, - я только
хотел заметить, что от этого дело может прямо перескочить на право силы,
то-есть на право единичного кулака и личного захотения, как, впрочем, и
очень часто кончалось на свете. Остановился же Прудон на праве силы. В
американскую войну многие самые передовые либералы объявили себя в пользу
плантаторов, в том смысле, что негры суть негры, ниже белого племени, а
стало быть, право силы за белыми...
- Ну?
- То-есть, стало быть, вы не отрицаете права силы?
- Дальше?
- Вы таки консеквентны; я хотел только заметить, что от права силы до
права тигров и крокодилов и даже до Данилова и Горского недалеко.
- Не знаю; дальше?
Ипполит едва слушал Евгения Павловича, которому если и говорил ну и
дальше, то, казалось, больше по старой усвоенной привычке в разговорах, а не
от внимания и любопытства.
- Да ничего дальше... все.
- Я, впрочем, на вас не сержусь, - совершенно неожиданно заключил вдруг
Ипполит и, едва ли вполне сознавая, протянул руку, даже с улыбкой. Евгений
Павлович удивился сначала, но с самым серьезным видом прикоснулся к
протянутой ему руке, точно как бы принимая прощение.
- Не могу не прибавить, - сказал он тем же двусмысленно почтительным
тоном, - моей вам благодарности за внимание, с которым вы меня допустили
говорить, потому что, по моим многочисленным наблюдениям, никогда наш
либерал не в состоянии позволить иметь кому-нибудь свое особое убеждение и
не ответить тотчас же своему оппоненту ругательством, или даже чем-нибудь
хуже...
- Это вы совершенно верно, - заметил генерал Иван Федорович и, заложив
руки за спину, с скучнейшим видом отретировался к выходу с террасы, где с
досады и зевнул.
- Ну, довольно с тебя, батюшка, - вдруг объявила Евгению Павловичу
Лизавета Прокофьевна, - надоели вы мне...
- Пора, - озабоченно и чуть не с испугом поднялся вдруг Ипполит, в
замешательстве смотря кругом; - я вас задержал; я хотел вам все сказать... я
думал, что все... в последний раз... это была фантазия...
Видно было, что он оживлялся порывами, из настоящего почти бреда
выходил вдруг, на несколько мгновений, с полным сознанием вдруг припоминал и
говорил, большею частью отрывками, давно уже, может быть, надуманными и
заученными, в долгие, скучные часы болезни на кровати, в уединении в
бессонницу.
- Ну, прощайте! - резко проговорил он вдруг. - Вы думаете, мне легко
сказать вам: прощайте? Ха-ха! - досадливо усмехнулся он сам на свой неловкий
вопрос и вдруг, точно разозлясь, что ему все не удается сказать, что
хочется, громко и раздражительно проговорил: - Ваше превосходительство! Имею
честь просить вас ко мне на погребение, если только удостоите такой чести
и... всех, господа, вслед за генералом!..
Он опять засмеялся; но это был уже смех безумного. Лизавета Прокофьевна
испуганно двинулась к нему и схватила его за руку. Он смотрел на нее
пристально, с тем же смехом, но который уже не продолжался, а к