воих, десяти
тысяч, пожалуй, не возьмет, пожалуй, и по совести не возьмет, а ночью придет
и зарежет, да и вынет их из шкатулки. По совести вынет! Это у него не
бесчестно! Это "благородного отчаяния порыв", это "отрицание", или там чорт
знает что... Тьфу! все навыворот, все кверху ногами пошли. Девушка в доме
растет, вдруг среди улицы прыг на дрожки: "маменька, я на-днях за такого-то
Карлыча или Иваныча замуж вышла, прощайте!" Так это и хорошо так по-вашему
поступать? Уважения достойно, естественно? Женский вопрос? Этот вот
мальчишка (она указала на Колю), и тот уж намедни спорил, что это-то и
значит "женский вопрос". Да пусть мать дура была, да ты все-таки будь с ней
человек!.. Чего вы давеча задравши головы-то вошли? "Не смейте подступаться:
мы идем". "Нам все права подавай, а ты и заикнуться пред нами не смей. Нам
все почтения отдавай, каких и не бывает-то даже, а тебя мы хуже чем
последнего лакея третировать будем!" Истины ищут, на праве стоят, а сами как
басурмане его в статье расклеветали. "Требуем, а не просим, и никакой
благодарности от нас не услышите, потому что вы для удовлетворения своей
собственной совести делаете!" Экая мораль: да ведь коли от тебя никакой
благодарности не будет, так ведь и князь может сказать тебе в ответ, что он
к Павлищеву не чувствует никакой благодарности, потому что и Павлищев делал
добро для удовлетворения собственной совести. А ведь ты только на эту
благодарность его к Павлищеву и рассчитывал: ведь не у тебя же он взаймы
деньги брал, не тебе он должен, на что же ты рассчитывал как не на
благодарность? Как же сам-то от нее отказываешься? Сумасшедшие! Диким и
бесчеловечным общество признают, за то что оно позорит обольщенную девушку.
Да ведь коли бесчеловечным общество признаешь, стало быть, признаешь, что
этой девушке от этого общества больно. А коли больно, так как же ты сам-то
ее в газетах перед этим же обществом выводишь и требуешь, чтоб это ей было
не больно? Сумасшедшие! Тщеславные! В бога не веруют, в Христа не веруют! Да
ведь вас до того тщеславие и гордость проели, что кончится тем, что вы друг
друга переедите, это я вам предсказываю. И не сумбур это, и не хаос, и не
безобразие это? И после этого этот срамник еще прощения у них же лезет
просить! Да много ли вас таких? Чего усмехаетесь: что я себя осрамила с
вами? Да ведь уж осрамила, уж нечего больше делать!.. А ты у меня не
усмехайся, пачкун! (накинулась она вдруг на Ипполита): сам еле дышит, а
других развращает. Ты у меня этого мальчишку развратил (она опять указала на
Колю); он про тебя только и бредит, ты его атеизму учишь, ты в бога не
веруешь, а тебя еще высечь можно, милостивый государь, да тьфу с вами!.. Так
пойдешь, князь Лев Николаевич, к ним завтра, пойдешь? - спросила она опять
князя, почти задыхаясь.
- Пойду.
- Знать же я тебя не хочу после этого! - Она было быстро повернулась
уходить, но вдруг опять воротилась. - И к этому атеисту пойдешь? - указала
она на Ипполита. - Да чего ты на меня усмехаешься, - как-то неестественно
вскрикнула она и бросилась вдруг к Ипполиту, не вынеся его едкой усмешки.
- Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! -
послышалось разом со всех сторон.
- Maman, это стыдно! - громко вскричала Аглая. - Не беспокойтесь, Аглая
Ивановна, - спокойно отвечал Ипполит, которого подскочившая
тысяч, пожалуй, не возьмет, пожалуй, и по совести не возьмет, а ночью придет
и зарежет, да и вынет их из шкатулки. По совести вынет! Это у него не
бесчестно! Это "благородного отчаяния порыв", это "отрицание", или там чорт
знает что... Тьфу! все навыворот, все кверху ногами пошли. Девушка в доме
растет, вдруг среди улицы прыг на дрожки: "маменька, я на-днях за такого-то
Карлыча или Иваныча замуж вышла, прощайте!" Так это и хорошо так по-вашему
поступать? Уважения достойно, естественно? Женский вопрос? Этот вот
мальчишка (она указала на Колю), и тот уж намедни спорил, что это-то и
значит "женский вопрос". Да пусть мать дура была, да ты все-таки будь с ней
человек!.. Чего вы давеча задравши головы-то вошли? "Не смейте подступаться:
мы идем". "Нам все права подавай, а ты и заикнуться пред нами не смей. Нам
все почтения отдавай, каких и не бывает-то даже, а тебя мы хуже чем
последнего лакея третировать будем!" Истины ищут, на праве стоят, а сами как
басурмане его в статье расклеветали. "Требуем, а не просим, и никакой
благодарности от нас не услышите, потому что вы для удовлетворения своей
собственной совести делаете!" Экая мораль: да ведь коли от тебя никакой
благодарности не будет, так ведь и князь может сказать тебе в ответ, что он
к Павлищеву не чувствует никакой благодарности, потому что и Павлищев делал
добро для удовлетворения собственной совести. А ведь ты только на эту
благодарность его к Павлищеву и рассчитывал: ведь не у тебя же он взаймы
деньги брал, не тебе он должен, на что же ты рассчитывал как не на
благодарность? Как же сам-то от нее отказываешься? Сумасшедшие! Диким и
бесчеловечным общество признают, за то что оно позорит обольщенную девушку.
Да ведь коли бесчеловечным общество признаешь, стало быть, признаешь, что
этой девушке от этого общества больно. А коли больно, так как же ты сам-то
ее в газетах перед этим же обществом выводишь и требуешь, чтоб это ей было
не больно? Сумасшедшие! Тщеславные! В бога не веруют, в Христа не веруют! Да
ведь вас до того тщеславие и гордость проели, что кончится тем, что вы друг
друга переедите, это я вам предсказываю. И не сумбур это, и не хаос, и не
безобразие это? И после этого этот срамник еще прощения у них же лезет
просить! Да много ли вас таких? Чего усмехаетесь: что я себя осрамила с
вами? Да ведь уж осрамила, уж нечего больше делать!.. А ты у меня не
усмехайся, пачкун! (накинулась она вдруг на Ипполита): сам еле дышит, а
других развращает. Ты у меня этого мальчишку развратил (она опять указала на
Колю); он про тебя только и бредит, ты его атеизму учишь, ты в бога не
веруешь, а тебя еще высечь можно, милостивый государь, да тьфу с вами!.. Так
пойдешь, князь Лев Николаевич, к ним завтра, пойдешь? - спросила она опять
князя, почти задыхаясь.
- Пойду.
- Знать же я тебя не хочу после этого! - Она было быстро повернулась
уходить, но вдруг опять воротилась. - И к этому атеисту пойдешь? - указала
она на Ипполита. - Да чего ты на меня усмехаешься, - как-то неестественно
вскрикнула она и бросилась вдруг к Ипполиту, не вынеся его едкой усмешки.
- Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! -
послышалось разом со всех сторон.
- Maman, это стыдно! - громко вскричала Аглая. - Не беспокойтесь, Аглая
Ивановна, - спокойно отвечал Ипполит, которого подскочившая