олжен был сделать это не так, а
теперь... нельзя, потому что вы меня презираете...
- Да это сумасшедший дом! - вскричала Лизавета Прокофьевна.
- Конечно, дом сумасшедших! - не вытерпела и резко проговорила Аглая,
но слова ее пропали в общем шуме; все уже громко говорили, все рассуждали,
кто спорил, кто смеялся. Иван Федорович Епанчин был в последней степени
негодования и, с видом оскорбленного достоинства, поджидал Лизавету
Прокофьевну. Племянник Лебедева ввернул последнее словечко:
- Да, князь, вам надо отдать справедливость, вы-таки умеете
пользоваться вашею... ну, болезнию (чтобы выразиться приличнее); вы в такой
ловкой форме сумели предложить вашу дружбу и деньги, что теперь благородному
человеку принять их ни в каком случае невозможно. Это или уж слишком
невинно, или уж слишком ловко... вам, впрочем, известнее.
- Позвольте, господа, - вскричал Гаврила Ардалионович, развернувший
между тем пакет с деньгами, - тут вовсе не двести пятьдесят рублей, а всего
только сто. Я для того, князь, чтобы не вышло какого недоумения.
- Оставьте, оставьте, - замахал руками князь Гавриле Ардалионовичу.
- Нет, не "оставьте"! - прицепился сейчас же племянник Лебедева. - Нам
оскорбительно ваше "оставьте", князь. Мы не прячемся, мы заявляем открыто:
да, тут только сто рублей, а не все двести пятьдесят, но разве это не все
равно...
- Н-нет, не все равно, - с видом наивного недоумения успел ввернуть
Гаврила Ардалионович.
- Не перебивайте меня; мы не такие дураки как вы думаете, господин
адвокат, - с злобною досадой воскликнул племянник Лебедева, - разумеется,
сто рублей не двести пятьдесят рублей, и не все равно, но важен принцип; тут
инициатива важна, а что не достает ста пятидесяти рублей, это только
частность. Важно то, что Бурдовский не принимает вашего подаяния, ваше
сиятельство, что он бросает его вам в лицо, а в этом смысле все равно, что
сто, что двести пятьдесят. Бурдовский не принял десяти тысяч: вы видели; не
принес бы и ста рублей, если бы был бесчестен! Эти сто пятьдесят рублей
пошли в расход Чебарову на его поездку к князю. Смейтесь скорее над нашею
неловкостию, над нашим неуменьем вести дела; вы и без того нас всеми силами
постарались сделать смешными; но не смейте говорить, что мы бесчестны. Эти
сто пятьдесят рублей, милостивый государь, мы все вместе внесем князю; мы
хоть по рублю будем возвращать и возвратим с процентами. Бурдовский беден, у
Бурдовского нет миллионов, а Чебаров после поездки представил счет. Мы
надеялись выиграть... Кто бы на его месте поступил иначе?
- Как кто? - воскликнул князь Щ.
- Я тут с ума сойду! - крикнула Лизавета Прокофьевна.
- Это напоминает, - засмеялся Евгений Павлович, долго стоявший и
наблюдавший, - недавнюю знаменитую защиту адвоката, который, выставляя как
извинение бедность своего клиента, убившего разом шесть человек, чтоб
ограбить их, вдруг заключил в этом роде: "естественно, говорит, что моему
клиенту по бедности пришло в голову совершить это убийство шести человек, да
и кому же на его месте не пришло бы это в голову?" В этом роде что-то,
только очень забавное.
- Довольно! - провозгласила вдруг, чуть не дрожа от гнева, Лизавета
Прокофьевна: - пора прервать эту галиматью!..
Она была в ужаснейшем возбуждении; она грозно закинула голову и с
надменным, горяч
теперь... нельзя, потому что вы меня презираете...
- Да это сумасшедший дом! - вскричала Лизавета Прокофьевна.
- Конечно, дом сумасшедших! - не вытерпела и резко проговорила Аглая,
но слова ее пропали в общем шуме; все уже громко говорили, все рассуждали,
кто спорил, кто смеялся. Иван Федорович Епанчин был в последней степени
негодования и, с видом оскорбленного достоинства, поджидал Лизавету
Прокофьевну. Племянник Лебедева ввернул последнее словечко:
- Да, князь, вам надо отдать справедливость, вы-таки умеете
пользоваться вашею... ну, болезнию (чтобы выразиться приличнее); вы в такой
ловкой форме сумели предложить вашу дружбу и деньги, что теперь благородному
человеку принять их ни в каком случае невозможно. Это или уж слишком
невинно, или уж слишком ловко... вам, впрочем, известнее.
- Позвольте, господа, - вскричал Гаврила Ардалионович, развернувший
между тем пакет с деньгами, - тут вовсе не двести пятьдесят рублей, а всего
только сто. Я для того, князь, чтобы не вышло какого недоумения.
- Оставьте, оставьте, - замахал руками князь Гавриле Ардалионовичу.
- Нет, не "оставьте"! - прицепился сейчас же племянник Лебедева. - Нам
оскорбительно ваше "оставьте", князь. Мы не прячемся, мы заявляем открыто:
да, тут только сто рублей, а не все двести пятьдесят, но разве это не все
равно...
- Н-нет, не все равно, - с видом наивного недоумения успел ввернуть
Гаврила Ардалионович.
- Не перебивайте меня; мы не такие дураки как вы думаете, господин
адвокат, - с злобною досадой воскликнул племянник Лебедева, - разумеется,
сто рублей не двести пятьдесят рублей, и не все равно, но важен принцип; тут
инициатива важна, а что не достает ста пятидесяти рублей, это только
частность. Важно то, что Бурдовский не принимает вашего подаяния, ваше
сиятельство, что он бросает его вам в лицо, а в этом смысле все равно, что
сто, что двести пятьдесят. Бурдовский не принял десяти тысяч: вы видели; не
принес бы и ста рублей, если бы был бесчестен! Эти сто пятьдесят рублей
пошли в расход Чебарову на его поездку к князю. Смейтесь скорее над нашею
неловкостию, над нашим неуменьем вести дела; вы и без того нас всеми силами
постарались сделать смешными; но не смейте говорить, что мы бесчестны. Эти
сто пятьдесят рублей, милостивый государь, мы все вместе внесем князю; мы
хоть по рублю будем возвращать и возвратим с процентами. Бурдовский беден, у
Бурдовского нет миллионов, а Чебаров после поездки представил счет. Мы
надеялись выиграть... Кто бы на его месте поступил иначе?
- Как кто? - воскликнул князь Щ.
- Я тут с ума сойду! - крикнула Лизавета Прокофьевна.
- Это напоминает, - засмеялся Евгений Павлович, долго стоявший и
наблюдавший, - недавнюю знаменитую защиту адвоката, который, выставляя как
извинение бедность своего клиента, убившего разом шесть человек, чтоб
ограбить их, вдруг заключил в этом роде: "естественно, говорит, что моему
клиенту по бедности пришло в голову совершить это убийство шести человек, да
и кому же на его месте не пришло бы это в голову?" В этом роде что-то,
только очень забавное.
- Довольно! - провозгласила вдруг, чуть не дрожа от гнева, Лизавета
Прокофьевна: - пора прервать эту галиматью!..
Она была в ужаснейшем возбуждении; она грозно закинула голову и с
надменным, горяч