и все пропахнет,- ну, и
привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж
пятого покупает,- не живут в нашем воздухе, да и только.
Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда,
по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят,
да и нальют и намочат везде, зато уж вечером
13
рай. В кухне у нас на веревках всегда белье висит
старое; а так как моя комната недалеко, то есть почти
примыкает к кухне, то запах от белья меня
беспокоит немного; но ничего: поживешь и попривыкнешь.
С самого раннего утра, Варенька, у нас возня начинается,
встают, ходят, стучат,- это поднимаются все,
кому надо, кто-в службе или так, сам по себе; все пить
чай начинают. Самовары у нас хозяйские, большею частию,
мало их, ну так мы все очередь держим; а кто попадет
не в очередь со своим чайником, так сейчас тому
голову вымоют. Вот я было попал в первый раз, да...
впрочем, что же писать! Тут-то я со всеми и познакомился.
С мичманом с первым познакомился; откровенный
такой, все мне рассказал: про батюшку, про матушку,
про сестрицу, что за тульским заседателем, и про
город Кронштадт. Обещал мне во всем покровительствовать
и тут же меня к себе на чай пригласил. Отыскал
я его в той самой комнате, где у нас обыкновенно в карты
играют. Там мне дали чаю и непременно хотели, чтоб
я в азартную игру с ними играл. Смеялись ли они, нет
ли надо мною, не знаю; только сами они всю ночь напролет
проиграли, и когда я вошел, так тоже играли.
Мел, карты, дым такой ходил по всей комнате, что глаза
ело. Играть я не стал, и мне сейчас заметили, что я
про философию говорю. Потом уж никто со мною и не
говорил все время; да я, по правде, рад был тому. Не
пойду к ним теперь; азарт у них, чистый азарт! Вот у чиновника
по литературной части бывают также собрания
по вечерам. Ну, у того хорошо, скромно, невинно и деликатно;
все на тонкой ноге.
Ну, Варенька, замечу вам еще мимоходом, что прегадкая
женщина наша хозяйка, к тому же сущая ведьма.
Вы видели Терезу. Ну, что она такое на самом-то
деле? Худая, как общипанный, чахлый цыпленок. В доме
и людей-то всего двое: Тереза да Фальдони, хозяйский
слуга. Я не знаю, может быть, у него есть и другое
какое имя, только он и на это откликается; все его
так зовут. Он рыжий, чухна какая-то, кривой, курносый,
грубиян: все с Терезой бранится, чуть не дерутся. Вообще
сказать, жить мне здесь не так чтобы совсем было
хорошо... Чтоб этак всем разом ночью заснуть и успокоиться
- этого никогда не бывает. Уж вечно где-нибудь
сидят да играют, а иногда и такое делается, что
зазорно рассказывать. Теперь уж я все-таки пообвык,
14
а вот удивляюсь, как в таком содоме семейные люди
уживаются. Целая семья бедняков каких-то у нашей хозяйки
комнату нанимает, только не рядом с другими
нумерами, а по другую сторону, в углу, отдельно. Люди
смирные! Об них никто ничего и не слышит. Живут они
в одной комнатке, огородясь в ней перегородкою. Он
какой-то чиновник без места, из службы лет семь тому
исключенный за что-то. Фамилья его Горшков; такой
седенький, маленький; ходит в таком засаленном, в таком
истертом платье, что больно смотреть; куда хуже
моего! Жалкий, хилый такой (встречаемся мы с ним
иногда в коридоре); коленки у него дрожат, руки дрожат,
голова дрожит, уж от болезни, что ли, какой, бог
его знает; робкий, боится всех, ходит стороночкой; уж
я застенчив подчас, а этот еще хуже. Семейства у него
- жена и трое детей. Старший мальчик, весь в отца,
тоже такой чахлый. Жена была когда-то собою весь
привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж
пятого покупает,- не живут в нашем воздухе, да и только.
Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда,
по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят,
да и нальют и намочат везде, зато уж вечером
13
рай. В кухне у нас на веревках всегда белье висит
старое; а так как моя комната недалеко, то есть почти
примыкает к кухне, то запах от белья меня
беспокоит немного; но ничего: поживешь и попривыкнешь.
С самого раннего утра, Варенька, у нас возня начинается,
встают, ходят, стучат,- это поднимаются все,
кому надо, кто-в службе или так, сам по себе; все пить
чай начинают. Самовары у нас хозяйские, большею частию,
мало их, ну так мы все очередь держим; а кто попадет
не в очередь со своим чайником, так сейчас тому
голову вымоют. Вот я было попал в первый раз, да...
впрочем, что же писать! Тут-то я со всеми и познакомился.
С мичманом с первым познакомился; откровенный
такой, все мне рассказал: про батюшку, про матушку,
про сестрицу, что за тульским заседателем, и про
город Кронштадт. Обещал мне во всем покровительствовать
и тут же меня к себе на чай пригласил. Отыскал
я его в той самой комнате, где у нас обыкновенно в карты
играют. Там мне дали чаю и непременно хотели, чтоб
я в азартную игру с ними играл. Смеялись ли они, нет
ли надо мною, не знаю; только сами они всю ночь напролет
проиграли, и когда я вошел, так тоже играли.
Мел, карты, дым такой ходил по всей комнате, что глаза
ело. Играть я не стал, и мне сейчас заметили, что я
про философию говорю. Потом уж никто со мною и не
говорил все время; да я, по правде, рад был тому. Не
пойду к ним теперь; азарт у них, чистый азарт! Вот у чиновника
по литературной части бывают также собрания
по вечерам. Ну, у того хорошо, скромно, невинно и деликатно;
все на тонкой ноге.
Ну, Варенька, замечу вам еще мимоходом, что прегадкая
женщина наша хозяйка, к тому же сущая ведьма.
Вы видели Терезу. Ну, что она такое на самом-то
деле? Худая, как общипанный, чахлый цыпленок. В доме
и людей-то всего двое: Тереза да Фальдони, хозяйский
слуга. Я не знаю, может быть, у него есть и другое
какое имя, только он и на это откликается; все его
так зовут. Он рыжий, чухна какая-то, кривой, курносый,
грубиян: все с Терезой бранится, чуть не дерутся. Вообще
сказать, жить мне здесь не так чтобы совсем было
хорошо... Чтоб этак всем разом ночью заснуть и успокоиться
- этого никогда не бывает. Уж вечно где-нибудь
сидят да играют, а иногда и такое делается, что
зазорно рассказывать. Теперь уж я все-таки пообвык,
14
а вот удивляюсь, как в таком содоме семейные люди
уживаются. Целая семья бедняков каких-то у нашей хозяйки
комнату нанимает, только не рядом с другими
нумерами, а по другую сторону, в углу, отдельно. Люди
смирные! Об них никто ничего и не слышит. Живут они
в одной комнатке, огородясь в ней перегородкою. Он
какой-то чиновник без места, из службы лет семь тому
исключенный за что-то. Фамилья его Горшков; такой
седенький, маленький; ходит в таком засаленном, в таком
истертом платье, что больно смотреть; куда хуже
моего! Жалкий, хилый такой (встречаемся мы с ним
иногда в коридоре); коленки у него дрожат, руки дрожат,
голова дрожит, уж от болезни, что ли, какой, бог
его знает; робкий, боится всех, ходит стороночкой; уж
я застенчив подчас, а этот еще хуже. Семейства у него
- жена и трое детей. Старший мальчик, весь в отца,
тоже такой чахлый. Жена была когда-то собою весь