мневаюсь принести вам большое
удовольствие моею посылкою. Мне же как-то грустно
было перечитыватъ это. Мне кажется, что я уже вдвое
постарела с тех пор, как написала в этих записках последнюю
строчку. Все это писано в разные сроки. Прощайте,
Макар Алексеевич! Мне ужасно скучно теперь,
и меня часто мучит бессонница. Прескучное выздоров-
ление!
18
В. Д.
1
Мне было только четырнадцать лет, когда умер батюшка.
Детство мое было самым счастливым временем
моей жизни. Началось оно не здесь, но далеко отсюда,
в провинции, в глуши. Батюшка был управителем огромного
имения князя П-го, в Т-й губернии. Мы жили в
одной из деревень князя, и жили тихо, неслышно, счастливо...
Я была такая резвая маленькая; только и делаю,
бывало, что бегаю по полям, по рощам, по саду, а обо
мне никто и не заботился. Батюшка беспрерывно был
занят делами, матушка занималась хозяйством; меня
ничему не учили, а я тому и рада была. Бывало, с самого
раннего утра убегу или на пруд, или в рощу, или
на сенокос, или к жнецам - и нужды нет, что солнце
печет, что забежишь сама не знаешь куда от селенья,
исцарапаешься об кусты, разорвешь свое платье,- дома
после бранят, а мне и ничего.
И мне кажется, я бы так была счастлива, если б
пришлось хоть всю жизнь мою не выезжать из деревни
и жить на одном месте. А между тем я еще дитею принуждена
была оставить родные места. Мне было еще
только двенадцать лет, когда мы в Петербург переехали.
Ах, как я грустно помню наши печальные сборы! Как я
плакала, когда прощалась со всем, что так было мило
мне. Я помню, что я бросилась на шею батюшке и со
слезами умоляла остаться хоть немножко в деревне.
Батюшка закричал на меня, матушка плакала; говорила,
что надобно, что дела этого требовали. Старый князь
П-й умер. Наслелники отказали батюшке от должности.
У батюшки были кой-какие деньги в оборотах в руках
частных лиц в Петербурге. Надеясь поправить свои
обстоятельства, он почел необходимым свое личное здесь
присутствие. Все это я узнала после от матушки. Мы
здесь поселились на Петербургской стороне и прожили
на одном месте до самой кончины батюшки.
Как тяжело было мне привыкать к новой жизни! Мы
въехали в Петербург осенью. Когда мы оставляли деревню,
день был такой светлый, теплый, яркий; сельские
работы кончались; на гумнах уже громоздились огромные
скирды хлеба и толпились крикливые стаи птиц;
все было так ясно и весело, а здесь, при въезде нашем
в город, дождь, гнилая осенняя изморозь, непогода, слякоть
и толпа новых, незнакомых лиц, негостеприимных,
недовольных, сердитых! Кое-как мы устроились. Помню,
19
все так суетились у нас, все хлопотали, обзаводились новым
хозяйством. Батюшки все не было дома, у матушки
не было покойной минуты - меня позабыли совсем.
Грустно мне было вставать поутру, после первой ночи на
нашем новоселье. Окна наши выходили на какой-то желтый
забор. На улице постоянно была грязь. Прохожие
были редки, и все они так плотно кутались, всем так было
холодно.
А дома у нас по целым дням была страшная тоска
и скука. Родных и близких знакомых у нас почти не
было. С Анной Федоровной батюшка был в ссоре. (Он
был ей что-то должен.) Ходили к нам довольно часто
люди по делам. Обыкновенно спорили, шумели, кричали.
После каждого посещения батюшка делался таким недовольным,
сердитым; по целым часам ходит, бывало,
из угла в угол, нахмурясь, и ни с кем слова не вымолвит.
Матушка не смела тогда и заговорить с ним и молчала.
Я садилась куда-нибудь
удовольствие моею посылкою. Мне же как-то грустно
было перечитыватъ это. Мне кажется, что я уже вдвое
постарела с тех пор, как написала в этих записках последнюю
строчку. Все это писано в разные сроки. Прощайте,
Макар Алексеевич! Мне ужасно скучно теперь,
и меня часто мучит бессонница. Прескучное выздоров-
ление!
18
В. Д.
1
Мне было только четырнадцать лет, когда умер батюшка.
Детство мое было самым счастливым временем
моей жизни. Началось оно не здесь, но далеко отсюда,
в провинции, в глуши. Батюшка был управителем огромного
имения князя П-го, в Т-й губернии. Мы жили в
одной из деревень князя, и жили тихо, неслышно, счастливо...
Я была такая резвая маленькая; только и делаю,
бывало, что бегаю по полям, по рощам, по саду, а обо
мне никто и не заботился. Батюшка беспрерывно был
занят делами, матушка занималась хозяйством; меня
ничему не учили, а я тому и рада была. Бывало, с самого
раннего утра убегу или на пруд, или в рощу, или
на сенокос, или к жнецам - и нужды нет, что солнце
печет, что забежишь сама не знаешь куда от селенья,
исцарапаешься об кусты, разорвешь свое платье,- дома
после бранят, а мне и ничего.
И мне кажется, я бы так была счастлива, если б
пришлось хоть всю жизнь мою не выезжать из деревни
и жить на одном месте. А между тем я еще дитею принуждена
была оставить родные места. Мне было еще
только двенадцать лет, когда мы в Петербург переехали.
Ах, как я грустно помню наши печальные сборы! Как я
плакала, когда прощалась со всем, что так было мило
мне. Я помню, что я бросилась на шею батюшке и со
слезами умоляла остаться хоть немножко в деревне.
Батюшка закричал на меня, матушка плакала; говорила,
что надобно, что дела этого требовали. Старый князь
П-й умер. Наслелники отказали батюшке от должности.
У батюшки были кой-какие деньги в оборотах в руках
частных лиц в Петербурге. Надеясь поправить свои
обстоятельства, он почел необходимым свое личное здесь
присутствие. Все это я узнала после от матушки. Мы
здесь поселились на Петербургской стороне и прожили
на одном месте до самой кончины батюшки.
Как тяжело было мне привыкать к новой жизни! Мы
въехали в Петербург осенью. Когда мы оставляли деревню,
день был такой светлый, теплый, яркий; сельские
работы кончались; на гумнах уже громоздились огромные
скирды хлеба и толпились крикливые стаи птиц;
все было так ясно и весело, а здесь, при въезде нашем
в город, дождь, гнилая осенняя изморозь, непогода, слякоть
и толпа новых, незнакомых лиц, негостеприимных,
недовольных, сердитых! Кое-как мы устроились. Помню,
19
все так суетились у нас, все хлопотали, обзаводились новым
хозяйством. Батюшки все не было дома, у матушки
не было покойной минуты - меня позабыли совсем.
Грустно мне было вставать поутру, после первой ночи на
нашем новоселье. Окна наши выходили на какой-то желтый
забор. На улице постоянно была грязь. Прохожие
были редки, и все они так плотно кутались, всем так было
холодно.
А дома у нас по целым дням была страшная тоска
и скука. Родных и близких знакомых у нас почти не
было. С Анной Федоровной батюшка был в ссоре. (Он
был ей что-то должен.) Ходили к нам довольно часто
люди по делам. Обыкновенно спорили, шумели, кричали.
После каждого посещения батюшка делался таким недовольным,
сердитым; по целым часам ходит, бывало,
из угла в угол, нахмурясь, и ни с кем слова не вымолвит.
Матушка не смела тогда и заговорить с ним и молчала.
Я садилась куда-нибудь