м затеи
затевать! Не графского рода! Родитель мой был не из
дворянского звания и со всей-то семьей своей был беднее
меня по доходу. Я не неженка! Впрочем, если на
правду пошло, то на старой квартире моей все было не
в пример лучше; попривольнее было, маточка. Конечно,
и теперешняя моя квартира хороша, даже в некотором
отношении веселее и, если хотите, разнообразнее; я против
этого ничего не говорю, да все старой жаль. Мы,
старые, то есть пожилые люди, к старым вещам, как
к родному чему привыкаем. Квартирка-то была, знаете,
маленькая такая; стены были... ну, да что говорить!-
стены были, как и все стены, не в них и дело, а вот
воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня тоску
нагоняют... Странное дело - тяжело, а воспоминания
как будто приятные. Даже что дурно было, на что подчас
и досадовал, и то в воспоминаниях как-то очищается
от дурного и предстает воображению моему в привлекательном
виде. Тихо жили мы, Варенька; я да хозяйка
моя, старушка, покойница. Вот и старушку-то мою с
грустным чувством припоминаю теперь! Хорошая была
она женщина и недорого брала за квартиру. Она, бывало,
все вязала из лоскутков разных одеяла на аршинных
спицах; только этим и занималась. Огонь-то мы с нею
вместе держали, так за одним столом и работали. Внучка
у ней Маша была - ребенком еще помню ее - лет
тринадцати теперь будет девочка. Такая шалунья была,
10
веселенькая, все нас смешила; вот мы втроем так и жили.
Бывало, в длинный зимний вечер присядем к круглому
столу, выпьем чайку, а потом и за дело примемся.
А старушка, чтоб Маше не скучно было да чтоб не шалила
шалунья, сказки, бывало, начнет сказывать. И какие
сказки-то были! Не то что дитя, и толковый и умный
человек заслушается. Чего! сам я, бывало, закурю себе
трубочку, да так заслушаюсь, что и про дело забуду.
А дитя-то, шалунья-то наша, призадумается; подопрет
ручонкой розовую щечку, ротик свой раскроет хорошенький
и, чуть страшная сказка, так жмется, жмется к старушке.
А нам-то любо было смотреть на нее; и не увидишь,
как свечка нагорит, не слышишь, как на дворе
подчас и вьюга злится и метель метет. Хорошо было
нам жить, Варенька; и вот так-то мы чуть ли не двадцать
лет вместе прожили. Да что я тут заболтался!
Вам, может быть, такая материя не нравится, да и мне
вспоминать не так-то легко, особливо теперь: время сумерки.
Тереза с чем-то возится, у меня болит голова,
да и спина немного болит, да и мысли-то такие чудные,
как будто и они тоже болят; грустно мне сегодня, Варенька!
Что же это вы пишете, родная моя? Как же
я к вам приду? Голубчик мой, что люди-то скажут?
Ведь вот через двор перейти нужно будет, наши заметят,
расспрашивать станут,- толки пойдут, сплетни
пойдут, делу дадут другой смысл. Нет, ангельчик мой,
я уж вас лучше завтра у всенощной увижу; это будет
благоразумнее и для обоих нас безвреднее. Да не взыщите
на мне, маточка, за то, что я вам такое письмо
написал; как перечел, так и вижу, что все такое бессвязное.
Я, Варенька, старый, неученый человек; смолоду
не выучился, а теперь и в ум ничего не пойдет, коли
снова учиться начинать. Сознаюсь, маточка, не мастер
описывать, и знаю, без чужого иного указания и пересмеивания,
что если захочу что-нибудь написать позатейливее,
так вздору нагорожу. Видел вас у окна сегодня,
видел, как вы стору опустили. Прощайте, прощайте,
храни вас господь! Прощайте, Варвара Алек-
сеевна.
Ваш бескорыстный друг
Макар Девушкин.
P.S. Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу
затевать! Не графского рода! Родитель мой был не из
дворянского звания и со всей-то семьей своей был беднее
меня по доходу. Я не неженка! Впрочем, если на
правду пошло, то на старой квартире моей все было не
в пример лучше; попривольнее было, маточка. Конечно,
и теперешняя моя квартира хороша, даже в некотором
отношении веселее и, если хотите, разнообразнее; я против
этого ничего не говорю, да все старой жаль. Мы,
старые, то есть пожилые люди, к старым вещам, как
к родному чему привыкаем. Квартирка-то была, знаете,
маленькая такая; стены были... ну, да что говорить!-
стены были, как и все стены, не в них и дело, а вот
воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня тоску
нагоняют... Странное дело - тяжело, а воспоминания
как будто приятные. Даже что дурно было, на что подчас
и досадовал, и то в воспоминаниях как-то очищается
от дурного и предстает воображению моему в привлекательном
виде. Тихо жили мы, Варенька; я да хозяйка
моя, старушка, покойница. Вот и старушку-то мою с
грустным чувством припоминаю теперь! Хорошая была
она женщина и недорого брала за квартиру. Она, бывало,
все вязала из лоскутков разных одеяла на аршинных
спицах; только этим и занималась. Огонь-то мы с нею
вместе держали, так за одним столом и работали. Внучка
у ней Маша была - ребенком еще помню ее - лет
тринадцати теперь будет девочка. Такая шалунья была,
10
веселенькая, все нас смешила; вот мы втроем так и жили.
Бывало, в длинный зимний вечер присядем к круглому
столу, выпьем чайку, а потом и за дело примемся.
А старушка, чтоб Маше не скучно было да чтоб не шалила
шалунья, сказки, бывало, начнет сказывать. И какие
сказки-то были! Не то что дитя, и толковый и умный
человек заслушается. Чего! сам я, бывало, закурю себе
трубочку, да так заслушаюсь, что и про дело забуду.
А дитя-то, шалунья-то наша, призадумается; подопрет
ручонкой розовую щечку, ротик свой раскроет хорошенький
и, чуть страшная сказка, так жмется, жмется к старушке.
А нам-то любо было смотреть на нее; и не увидишь,
как свечка нагорит, не слышишь, как на дворе
подчас и вьюга злится и метель метет. Хорошо было
нам жить, Варенька; и вот так-то мы чуть ли не двадцать
лет вместе прожили. Да что я тут заболтался!
Вам, может быть, такая материя не нравится, да и мне
вспоминать не так-то легко, особливо теперь: время сумерки.
Тереза с чем-то возится, у меня болит голова,
да и спина немного болит, да и мысли-то такие чудные,
как будто и они тоже болят; грустно мне сегодня, Варенька!
Что же это вы пишете, родная моя? Как же
я к вам приду? Голубчик мой, что люди-то скажут?
Ведь вот через двор перейти нужно будет, наши заметят,
расспрашивать станут,- толки пойдут, сплетни
пойдут, делу дадут другой смысл. Нет, ангельчик мой,
я уж вас лучше завтра у всенощной увижу; это будет
благоразумнее и для обоих нас безвреднее. Да не взыщите
на мне, маточка, за то, что я вам такое письмо
написал; как перечел, так и вижу, что все такое бессвязное.
Я, Варенька, старый, неученый человек; смолоду
не выучился, а теперь и в ум ничего не пойдет, коли
снова учиться начинать. Сознаюсь, маточка, не мастер
описывать, и знаю, без чужого иного указания и пересмеивания,
что если захочу что-нибудь написать позатейливее,
так вздору нагорожу. Видел вас у окна сегодня,
видел, как вы стору опустили. Прощайте, прощайте,
храни вас господь! Прощайте, Варвара Алек-
сеевна.
Ваш бескорыстный друг
Макар Девушкин.
P.S. Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу