обиду
пропустили без внимания!
И для чего же такое писать? И для чего оно нужно?
Что мне за это шинель кто-нибудь из читателей сделает,
что ли? Сапоги, что ли, новые купит? Нет, Варенька, прочтет
да еще продолжения потребует. Прячешься иногда,
прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос
подчас показать - куда бы там ни было, потому что пересуда
трепещешь, потому что из всего, что ни есть на свете,
из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся гражданская
и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все
напечатано, прочитано, осмеяно, пересужено! Да тут и на
улицу нельзя показаться будет; ведь тут это все так доказано,
что нашего брата по одной походке узнаешь теперь.
Ну, добро бы он под концом-то хоть исправился,
что-нибудь бы смягчил, поместил бы, например, хоть после
того пункта, как ему бумажки на голову сыпали: что
вот, дескать, при всем этом он был добродетелен, хоро-
63
ший гражданин, такого обхождения от своих товарищей
не заслуживал, послушествовал старшим (тут бы пример
можно какой-нибудь), никому зла не желал, верил в бога
и умер (если ему хочется, чтобы он уж непременно
умер) - оплаканный. А лучше всего было бы не оставлять
его умирать, беднягу, а сделать бы так, чтобы шинель
его отыскалась, чтобы тот генерал, узнавши подробнее
об его добродетелях, перепросил бы его в свою канцелярию,
повысил чином и дал бы хороший оклад жалованья,
так что, видите ли, как бы это было: зло было бы
наказано, а добродетель восторжествовала бы, и канцеляристы-товарищи
все бы ни с чем и остались. Я бы, например,
так сделал; а то что тут у него особенного, что у
него тут хорошего? Так, пустой какой-то пример из вседневного,
подлого быта. Да и как вы-то решились мне такую
книжку прислать, родная моя. Да ведь это злонамеренная
книжка, Варенька; это просто неправдоподобно,
потому что и случиться не может, чтобы был такой чиновник.
Да ведь после такого надо жаловаться, Варенька,
формально жаловаться.
Покорнейший слуга ваш
Макар Девушкин.
Милостивый государь, Макар Алексеевич!
Июля 27.
Последние происшествия и письма ваши испугали, поразили
меня и повергли в недоумение, а рассказы Федоры
объяснили мне все. Но зачем же было так отчаиваться
и вдруг упасть в такую бездну, в какую вы упали, Макар
Алексеевич? Ваши объяснения вовсе не удовольствовали
меня. Видите ли, была ли я права, когда настаивала
взять то выгодное место, которое мне предлагали? К тому
же и последнее мое приключение пугает меня не на
шутку. Вы говорите, что любовь ваша ко мне заставила
вас таиться от меня. Я и тогда уже видела, что многим
обязана вам, когда вы уверяли, что издерживаете на меня
только запасные деньги свои, которые, как говорили,
у вас в ломбарде на всякий случай лежали. Теперь же,
когда я узнала, что у вас вовсе не было никаких денег,
что вы, случайно узнавши о моем бедственном положении
и тронувшись им, решились издержать свое жалованье,
64
забрав его вперед, и продали даже свое платье, когда я
больна была,- теперь я, открытием всего этого, поставлена
в такое мучительное положение, что до сих пор не
знаю, как принять все это и что думать об этом. Ах! Макар
Алексеевич! вы должны были остановиться на первых
благодеяниях своих, внушенных вам состраданием и
родственною любовью, а не расточать деньги впоследствии
на ненужное. Вы изменили дружбе нашей, Макар
Алексеевич, потому что не были откровенны со мною, и
теперь, когда я вижу, что ваше последнее пошло мне на
наряды,
пропустили без внимания!
И для чего же такое писать? И для чего оно нужно?
Что мне за это шинель кто-нибудь из читателей сделает,
что ли? Сапоги, что ли, новые купит? Нет, Варенька, прочтет
да еще продолжения потребует. Прячешься иногда,
прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос
подчас показать - куда бы там ни было, потому что пересуда
трепещешь, потому что из всего, что ни есть на свете,
из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся гражданская
и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все
напечатано, прочитано, осмеяно, пересужено! Да тут и на
улицу нельзя показаться будет; ведь тут это все так доказано,
что нашего брата по одной походке узнаешь теперь.
Ну, добро бы он под концом-то хоть исправился,
что-нибудь бы смягчил, поместил бы, например, хоть после
того пункта, как ему бумажки на голову сыпали: что
вот, дескать, при всем этом он был добродетелен, хоро-
63
ший гражданин, такого обхождения от своих товарищей
не заслуживал, послушествовал старшим (тут бы пример
можно какой-нибудь), никому зла не желал, верил в бога
и умер (если ему хочется, чтобы он уж непременно
умер) - оплаканный. А лучше всего было бы не оставлять
его умирать, беднягу, а сделать бы так, чтобы шинель
его отыскалась, чтобы тот генерал, узнавши подробнее
об его добродетелях, перепросил бы его в свою канцелярию,
повысил чином и дал бы хороший оклад жалованья,
так что, видите ли, как бы это было: зло было бы
наказано, а добродетель восторжествовала бы, и канцеляристы-товарищи
все бы ни с чем и остались. Я бы, например,
так сделал; а то что тут у него особенного, что у
него тут хорошего? Так, пустой какой-то пример из вседневного,
подлого быта. Да и как вы-то решились мне такую
книжку прислать, родная моя. Да ведь это злонамеренная
книжка, Варенька; это просто неправдоподобно,
потому что и случиться не может, чтобы был такой чиновник.
Да ведь после такого надо жаловаться, Варенька,
формально жаловаться.
Покорнейший слуга ваш
Макар Девушкин.
Милостивый государь, Макар Алексеевич!
Июля 27.
Последние происшествия и письма ваши испугали, поразили
меня и повергли в недоумение, а рассказы Федоры
объяснили мне все. Но зачем же было так отчаиваться
и вдруг упасть в такую бездну, в какую вы упали, Макар
Алексеевич? Ваши объяснения вовсе не удовольствовали
меня. Видите ли, была ли я права, когда настаивала
взять то выгодное место, которое мне предлагали? К тому
же и последнее мое приключение пугает меня не на
шутку. Вы говорите, что любовь ваша ко мне заставила
вас таиться от меня. Я и тогда уже видела, что многим
обязана вам, когда вы уверяли, что издерживаете на меня
только запасные деньги свои, которые, как говорили,
у вас в ломбарде на всякий случай лежали. Теперь же,
когда я узнала, что у вас вовсе не было никаких денег,
что вы, случайно узнавши о моем бедственном положении
и тронувшись им, решились издержать свое жалованье,
64
забрав его вперед, и продали даже свое платье, когда я
больна была,- теперь я, открытием всего этого, поставлена
в такое мучительное положение, что до сих пор не
знаю, как принять все это и что думать об этом. Ах! Макар
Алексеевич! вы должны были остановиться на первых
благодеяниях своих, внушенных вам состраданием и
родственною любовью, а не расточать деньги впоследствии
на ненужное. Вы изменили дружбе нашей, Макар
Алексеевич, потому что не были откровенны со мною, и
теперь, когда я вижу, что ваше последнее пошло мне на
наряды,