ирского царя Кучума, им в полон взятую. Событие
прямо из времен Ивана Грозного, как вы видите. Вот разговор
Ермака и Зюлейки:
<-Ты любишь меня, Зюлейка! О, повтори, повтори!..
- Я люблю тебя, Ермак,--прошептала Зюлейка.
- Небо и земля, благодарю вас! я счастлив!.. Вы дали
мне все, все, к чему с отроческих лет стремился взволнованный
дух мой. Так вот куда вела ты меня, моя звезда
путеводная; так вот для чего ты привела меня сюда,
за Каменный Пояс! Я покажу всему свету мою Зюлейку,
и люди, бешеные чудовища, не посмеют обвинять меня!
О, если им понятны эти тайные страдания ее нежной души,
если они способны видеть целую поэму в одной слезинке
моей Зюлейки! О, дай мне стереть поцелуями эту
слезинку, дай мне выпить ее, эту небесную слезинку...
неземная!
- Ермак,- сказала Зюлейка,- свет зол, люди несправедливы!
Они будут гнать, они осудят нас, мой милый
Ермак! Что будет делать бедная дева, взросшая среди
родных снегов Сибири, в юрте отца своего, в вашем
холодном, ледяном, бездушном, самолюбивом свете? Люди
не поймут меня, желанный мой, мой возлюбленный!
- Тогда казацкая сабля взовьется над ними и свистнет!-
вскричал Ермак, дико блуждая глазами>.
Каков же теперь Ермак, Варенька, когда он узнает,
что его Зюлейка зарезана. Слепой старец Кучум, пользуясь
темнотою ночи, прокрался, в отсутствие Ермака, в
его шатер и зарезал дочь свою, желая нанесть смертельный
удар Ермаку, лишившему его скипетра и короны.
<- Любо мне шаркать железом о камень!- закричал
Ермак в диком остервенении, точа булатный нож свой о
шаманский камень.- Мне нужно их крови, крови! Их
нужно пилить, пилить, пилить!!!>
И после всего этого Ермак, будучи не в силах пережить
свою Зюлейку, бросается в Иртыш, и тем все кон-
чается.
Ну, а это, например, так, маленький отрывочек, в шуточно-описательном
роде, сооственно для смехотворства
написанный:
<Знаете ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза? Ну,
вот тот самый, что укусил за ногу Прокофия Ивановича.
51
Иван Прокофьевич человек крутого характера, но зато
редких добродетелей; напротив того, Прокофий Иванович
чрезвычайно любит редьку с медом. Вот когда еще была
с ним знакома Пелагея Антоновна... А вы знаете Пелагею
Антоновну? Ну, вот та самая, которая всегда юбку
надевает наизнанку>.
Да ведь это умора, Варенька, просто умора. Мы со
смеху катались, когда он читал нам это. Этакой он, прости
его господи! Впрочем, маточка, оно хоть и немного затейливо
и уж слишком игриво, но зато невинно, без малейшего
вольнодумства и либеральных мыслей. Нужно
заметить, маточка, что Ратазяев прекрасного поведения и
потому превосходный писатель, не то что другие писа-
тели.
А что, в самом деле, ведь вот иногда придет же мысль
в голову... ну что, если б я написал что-нибудь, ну что
тогда будет? Ну вот, например, положим, что вдруг, ни
с того ни с сего, вышла бы в свет книжка под титулом -
<Стихотворения Макара Девушкина>! Ну что бы вы тогда
сказали, мой ангельчик? Как бы вам это представилось
и подумалосъ? А я про себя скажу, маточка, что как
моя книжка-то вышла бы в свет, так я бы решительно
тогда на Невский не смел бы показаться. Ведь каково это
было бы, когда бы всякий сказал, что вот де идет сочинитель
литературы и пиита Девушкин, что вот, дескать, это
и есть сам Девушкин! Ну что бы я тогда, например, с моими
сапогами стал делать? Они у меня, замечу вам мимоходом,
маточка, почти всегда в заплатках, да и подметки,
по правде сказать, отстают ино
прямо из времен Ивана Грозного, как вы видите. Вот разговор
Ермака и Зюлейки:
<-Ты любишь меня, Зюлейка! О, повтори, повтори!..
- Я люблю тебя, Ермак,--прошептала Зюлейка.
- Небо и земля, благодарю вас! я счастлив!.. Вы дали
мне все, все, к чему с отроческих лет стремился взволнованный
дух мой. Так вот куда вела ты меня, моя звезда
путеводная; так вот для чего ты привела меня сюда,
за Каменный Пояс! Я покажу всему свету мою Зюлейку,
и люди, бешеные чудовища, не посмеют обвинять меня!
О, если им понятны эти тайные страдания ее нежной души,
если они способны видеть целую поэму в одной слезинке
моей Зюлейки! О, дай мне стереть поцелуями эту
слезинку, дай мне выпить ее, эту небесную слезинку...
неземная!
- Ермак,- сказала Зюлейка,- свет зол, люди несправедливы!
Они будут гнать, они осудят нас, мой милый
Ермак! Что будет делать бедная дева, взросшая среди
родных снегов Сибири, в юрте отца своего, в вашем
холодном, ледяном, бездушном, самолюбивом свете? Люди
не поймут меня, желанный мой, мой возлюбленный!
- Тогда казацкая сабля взовьется над ними и свистнет!-
вскричал Ермак, дико блуждая глазами>.
Каков же теперь Ермак, Варенька, когда он узнает,
что его Зюлейка зарезана. Слепой старец Кучум, пользуясь
темнотою ночи, прокрался, в отсутствие Ермака, в
его шатер и зарезал дочь свою, желая нанесть смертельный
удар Ермаку, лишившему его скипетра и короны.
<- Любо мне шаркать железом о камень!- закричал
Ермак в диком остервенении, точа булатный нож свой о
шаманский камень.- Мне нужно их крови, крови! Их
нужно пилить, пилить, пилить!!!>
И после всего этого Ермак, будучи не в силах пережить
свою Зюлейку, бросается в Иртыш, и тем все кон-
чается.
Ну, а это, например, так, маленький отрывочек, в шуточно-описательном
роде, сооственно для смехотворства
написанный:
<Знаете ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза? Ну,
вот тот самый, что укусил за ногу Прокофия Ивановича.
51
Иван Прокофьевич человек крутого характера, но зато
редких добродетелей; напротив того, Прокофий Иванович
чрезвычайно любит редьку с медом. Вот когда еще была
с ним знакома Пелагея Антоновна... А вы знаете Пелагею
Антоновну? Ну, вот та самая, которая всегда юбку
надевает наизнанку>.
Да ведь это умора, Варенька, просто умора. Мы со
смеху катались, когда он читал нам это. Этакой он, прости
его господи! Впрочем, маточка, оно хоть и немного затейливо
и уж слишком игриво, но зато невинно, без малейшего
вольнодумства и либеральных мыслей. Нужно
заметить, маточка, что Ратазяев прекрасного поведения и
потому превосходный писатель, не то что другие писа-
тели.
А что, в самом деле, ведь вот иногда придет же мысль
в голову... ну что, если б я написал что-нибудь, ну что
тогда будет? Ну вот, например, положим, что вдруг, ни
с того ни с сего, вышла бы в свет книжка под титулом -
<Стихотворения Макара Девушкина>! Ну что бы вы тогда
сказали, мой ангельчик? Как бы вам это представилось
и подумалосъ? А я про себя скажу, маточка, что как
моя книжка-то вышла бы в свет, так я бы решительно
тогда на Невский не смел бы показаться. Ведь каково это
было бы, когда бы всякий сказал, что вот де идет сочинитель
литературы и пиита Девушкин, что вот, дескать, это
и есть сам Девушкин! Ну что бы я тогда, например, с моими
сапогами стал делать? Они у меня, замечу вам мимоходом,
маточка, почти всегда в заплатках, да и подметки,
по правде сказать, отстают ино