щь!
Сердце людей укрепляющая, поучающая, и - разное там
еще обо всем об этом в книжке у них написано. Очень хорошо
написано! Литература - это картина, то есть в некотором
роде картина и зеркало; страсти выраженье, критика
такая тонкая, поучение к назидательности и документ.
Это я все у них наметался. Откровенно скажу вам,
маточка, что ведь сидишь между ними, слушаешь (тоже,
как и они, трубку куришь, пожалуй),- а как начнут они
состязаться да спорить об разных материях, так уж тут
я просто пасую, тут, маточка, нам с вами чисто пасовать
придется. Тут я просто болван болваном оказываюсь, самого
себя стыдно, так что целый вечер приискиваешь, как
бы в общую-то материю хоть полсловечка ввернуть, да
вот этого-то полсловечка как нарочно и нет! И пожалеешь,
Варенька, о себе, что сам-то не того да не так; что,
по пословице - вырос, а ума не вынес. Ведь что я теперь
в свободное время делаю? Сплю, дурак дураком. А то бы
вместо спанья-то ненужного можно было бы и приятным
заняться; этак сесть бы да и пописать. И себе полезно
и другим хорошо. Да что, маточка, вы посмотрите-ка
только, сколько берут они, прости им господь! Вот хоть
бы и Ратазяев,- как берет! Что ему лист написать? Да
49
он в иной день и по пяти писывал, а по триста рублей,
говорит, за лист берет. Там анекдотец какой-нибудь или
из любопытного что-нибудь - пятьсот, дай не дай, хоть
тресни, да дай! а нет - так мы и по тысяче другой раз в
карман кладем! Каково, Варвара Алексеевна? Да что!
Там у него стишков тетрадочка есть, и стишок все такой
небольшой,- семь тысяч, маточка, семь тысяч просит,
подумайте. Да ведь это имение недвижимое, дом капитальный!
Говорит, что пять тысяч дают ему, да он не берет.
Я его урезониваю, говорю - возьмите, дескать, батюшка,
пять-то тысяч от них, да и плюньте им,- ведь деньги
пять тысяч! Нет, говорит, семь дадут, мошенники.
Увертливый, право, такой!
А что, маточка, уж если на то пошло, так я вам, так
и быть, выпишу из <Итальянских страстей> местечко. Это
у него сочинение так называется. Вот прочтите-ка, Варенька,
да посудите сами.
<...Владимир вздрогнул,и страсти бешено заклокотали
в нем, и кровь вскипела...
- Графиня,- вскричал он,- графиня! Знаете ли вы,
как ужасна эта страсть, как беспредельно это безумие?
Нет, мои мечты меня не обманывали! Я люблю, люблю
восторженно, бешено, безумно! Вся кровь твоего мужа
не зальет бешеного, клокочущего восторга души моей!
Ничтожные препятствия не остановят всеразрывающего,
адского огня, бороздящего мою истомленную грудь. О Зинаида,
Зинаида!..
- Владимир!..- прошептала графиня вне себя, склоняясь
к нему на плечо...
- Зинаида!- закричал восторженный Смельский.
Из груди его испарился вздох. Пожар вспыхнул ярким
пламенем на алтаре любви и взбороздил грудь несчастных
страдальцев.
- Владимир!..- шептала в упоении графиня. Грудь
ее вздымалась, щеки ее багровели, очи горели...
Новый, ужасный брак был свершен!
Через полчаса старый граф вошел в будуар жены своей.
- А что, душечка, не приказать ли для дорогого гостя
самоварчик поставить? - сказал он, потрепав жену по
щеке>.
Ну вот, я вас спрошу, маточка, после этого - ну, как
вы находите? Правда, немножко вольно, в этом спору нет,
но зато хорошо. Уж что хорошо, так хорошо! А вот, по-
50
звольте, я вам еще отрывочек выпишу из повести <Ермак
и Зюлейка>.
Представьте себе, маточка, что казак Ермак, дикий и
грозный завоеватель Сибири, влюблен в Зюлейку, дочь
сиб
Сердце людей укрепляющая, поучающая, и - разное там
еще обо всем об этом в книжке у них написано. Очень хорошо
написано! Литература - это картина, то есть в некотором
роде картина и зеркало; страсти выраженье, критика
такая тонкая, поучение к назидательности и документ.
Это я все у них наметался. Откровенно скажу вам,
маточка, что ведь сидишь между ними, слушаешь (тоже,
как и они, трубку куришь, пожалуй),- а как начнут они
состязаться да спорить об разных материях, так уж тут
я просто пасую, тут, маточка, нам с вами чисто пасовать
придется. Тут я просто болван болваном оказываюсь, самого
себя стыдно, так что целый вечер приискиваешь, как
бы в общую-то материю хоть полсловечка ввернуть, да
вот этого-то полсловечка как нарочно и нет! И пожалеешь,
Варенька, о себе, что сам-то не того да не так; что,
по пословице - вырос, а ума не вынес. Ведь что я теперь
в свободное время делаю? Сплю, дурак дураком. А то бы
вместо спанья-то ненужного можно было бы и приятным
заняться; этак сесть бы да и пописать. И себе полезно
и другим хорошо. Да что, маточка, вы посмотрите-ка
только, сколько берут они, прости им господь! Вот хоть
бы и Ратазяев,- как берет! Что ему лист написать? Да
49
он в иной день и по пяти писывал, а по триста рублей,
говорит, за лист берет. Там анекдотец какой-нибудь или
из любопытного что-нибудь - пятьсот, дай не дай, хоть
тресни, да дай! а нет - так мы и по тысяче другой раз в
карман кладем! Каково, Варвара Алексеевна? Да что!
Там у него стишков тетрадочка есть, и стишок все такой
небольшой,- семь тысяч, маточка, семь тысяч просит,
подумайте. Да ведь это имение недвижимое, дом капитальный!
Говорит, что пять тысяч дают ему, да он не берет.
Я его урезониваю, говорю - возьмите, дескать, батюшка,
пять-то тысяч от них, да и плюньте им,- ведь деньги
пять тысяч! Нет, говорит, семь дадут, мошенники.
Увертливый, право, такой!
А что, маточка, уж если на то пошло, так я вам, так
и быть, выпишу из <Итальянских страстей> местечко. Это
у него сочинение так называется. Вот прочтите-ка, Варенька,
да посудите сами.
<...Владимир вздрогнул,и страсти бешено заклокотали
в нем, и кровь вскипела...
- Графиня,- вскричал он,- графиня! Знаете ли вы,
как ужасна эта страсть, как беспредельно это безумие?
Нет, мои мечты меня не обманывали! Я люблю, люблю
восторженно, бешено, безумно! Вся кровь твоего мужа
не зальет бешеного, клокочущего восторга души моей!
Ничтожные препятствия не остановят всеразрывающего,
адского огня, бороздящего мою истомленную грудь. О Зинаида,
Зинаида!..
- Владимир!..- прошептала графиня вне себя, склоняясь
к нему на плечо...
- Зинаида!- закричал восторженный Смельский.
Из груди его испарился вздох. Пожар вспыхнул ярким
пламенем на алтаре любви и взбороздил грудь несчастных
страдальцев.
- Владимир!..- шептала в упоении графиня. Грудь
ее вздымалась, щеки ее багровели, очи горели...
Новый, ужасный брак был свершен!
Через полчаса старый граф вошел в будуар жены своей.
- А что, душечка, не приказать ли для дорогого гостя
самоварчик поставить? - сказал он, потрепав жену по
щеке>.
Ну вот, я вас спрошу, маточка, после этого - ну, как
вы находите? Правда, немножко вольно, в этом спору нет,
но зато хорошо. Уж что хорошо, так хорошо! А вот, по-
50
звольте, я вам еще отрывочек выпишу из повести <Ермак
и Зюлейка>.
Представьте себе, маточка, что казак Ермак, дикий и
грозный завоеватель Сибири, влюблен в Зюлейку, дочь
сиб