хорошо, душенька, очень нехорошо! Я, конечно,
неученый человек и сам знаю, что неученый, что на
медные деньги учился, да я не к тому и речь клоню, не во
мне тут и дело-то, а за Ратазяева заступлюсь, воля ваша.
Он мне друг, потому я за него и заступлюсь. Он хорошо
пишет, очень, очень и опять-таки очень хорошо пишет.
Не соглашаюсь я с вами и никак не могу согласиться.
Писано цветисто, отрывисто, с фигурами, разные
мысли есть; очень хорошо! Вы, может быть, без чувства
читали, Варенька, или не в духе были, когда читали, на
55
Федору за что-нибудь рассердились, или что-нибудь у вас
там нехорошее вышло. Нет, вы прочтите-ка это с чувством,
получше, когда вы довольны и веселы и в расположении
духа приятном находитесь, вот, например, когда
конфетку во рту держите,- вот когда прочтите. Я не спорю
(кто же против этого), есть и лучше Ратазяева писатели,
есть даже и очень лучшие. но и они хороши, и Ратазяев
хорош; они хорошо пишут и он хорошо пишет. Он
себе особо, он так себе пописывает, и очень хорошо делает,
что пописывает. Ну, прошайте, маточка; писать более
не могу; нужно спешить, дело есть. Смотрите же,
маточка, ясочка ненаглядная, успокойтесь, и господь да
пребудет с вами, а я пребываю
вашим верным другом
Макаром Девушкиным.
P. S. Спасибо за книжку, родная моя, прочтем и Пушкина;
а сегодня я, повечеру, непременно зайду к вам.
Дорогой мой Макар Алексеевич!
Июля 1,
Нет, друг мой, нет, мне не житье между вами. Я раздумала
и нашла, что очень дурно делаю, отказываясь от
такого выгодного места. Там будет у меня по крайней мере
хоть верный кусок хлеба; я буду стараться, я заслужу
ласку чужих людей, даже постараюсь переменить свой
характер, если будет надобно. Оно, конечно, больно и тяжело
жить между чужими, искать чужой милости, скрываться
и принуждать себя, да бог мне поможет. Не оставаться
же век нелюдимкой. Со мною уж бывали такие
же случаи. Я помню, когда я, бывало, еще маленькая, в
пансион хаживала. Бывало, все воскресенье дома резвишься,
прыгаешь, иной раз и побранит матушка - все
ничего, все хорошо на сердце, светло на душе. Станет подходить
вечер, и грусть нападет смертельная, нужно в девять
часов в пансион идти, а там все чужое, холодное,
строгое, гувернантки по понедельникам такие сердитые,
так и щемит, бывало, за душу, плакать хочется; пойдешь
в уголок и поплачешь одна-одинешенька, слезы скрываешь,-
скажут, ленивая; а я вовсе не о том и плачу, бывало,
что учиться надобно. Ну, что ж? я привыкла, и потом,
когда выходила из пансиона, так тоже плакала, прощаясь
с подружками. Да и нехорошо я делаю, что живу в
56
тягость обоим вам. Эта мысль - мне мученье. Я вам откровенно
говорю все это, потому что привыкла быть с
вами откровенною. Разве я не вижу, как Федора встает
каждый день раным-ранехонько, да за стирку свою принимается
и до поздней ночи работает? - а старые кости
любят покой. Разве я не вижу, что вы на меня разоряетесь,
последнюю копейку ребром ставите да на меня ее
тратите? не с вашим состоянием, мой друг! Пишете вы,
что последнее продадите, а меня в нужде не оставите. Верю,
друг мой, я верю в ваше доброе сердце - но это вы
теперь так говорите. Теперь у вас есть деньги неожиданные,
вы получили награждение; но потом что будет, потом?
Вы знаете сами - я больная всегда; я не могу так
же, как и вы, работать, хотя бы душою рада была, да и
работа не всегда бывает. Что же мне остается? Надрываться
с тоски, глядя на вас обоих, сердечных. Чем я могу
оказать
неученый человек и сам знаю, что неученый, что на
медные деньги учился, да я не к тому и речь клоню, не во
мне тут и дело-то, а за Ратазяева заступлюсь, воля ваша.
Он мне друг, потому я за него и заступлюсь. Он хорошо
пишет, очень, очень и опять-таки очень хорошо пишет.
Не соглашаюсь я с вами и никак не могу согласиться.
Писано цветисто, отрывисто, с фигурами, разные
мысли есть; очень хорошо! Вы, может быть, без чувства
читали, Варенька, или не в духе были, когда читали, на
55
Федору за что-нибудь рассердились, или что-нибудь у вас
там нехорошее вышло. Нет, вы прочтите-ка это с чувством,
получше, когда вы довольны и веселы и в расположении
духа приятном находитесь, вот, например, когда
конфетку во рту держите,- вот когда прочтите. Я не спорю
(кто же против этого), есть и лучше Ратазяева писатели,
есть даже и очень лучшие. но и они хороши, и Ратазяев
хорош; они хорошо пишут и он хорошо пишет. Он
себе особо, он так себе пописывает, и очень хорошо делает,
что пописывает. Ну, прошайте, маточка; писать более
не могу; нужно спешить, дело есть. Смотрите же,
маточка, ясочка ненаглядная, успокойтесь, и господь да
пребудет с вами, а я пребываю
вашим верным другом
Макаром Девушкиным.
P. S. Спасибо за книжку, родная моя, прочтем и Пушкина;
а сегодня я, повечеру, непременно зайду к вам.
Дорогой мой Макар Алексеевич!
Июля 1,
Нет, друг мой, нет, мне не житье между вами. Я раздумала
и нашла, что очень дурно делаю, отказываясь от
такого выгодного места. Там будет у меня по крайней мере
хоть верный кусок хлеба; я буду стараться, я заслужу
ласку чужих людей, даже постараюсь переменить свой
характер, если будет надобно. Оно, конечно, больно и тяжело
жить между чужими, искать чужой милости, скрываться
и принуждать себя, да бог мне поможет. Не оставаться
же век нелюдимкой. Со мною уж бывали такие
же случаи. Я помню, когда я, бывало, еще маленькая, в
пансион хаживала. Бывало, все воскресенье дома резвишься,
прыгаешь, иной раз и побранит матушка - все
ничего, все хорошо на сердце, светло на душе. Станет подходить
вечер, и грусть нападет смертельная, нужно в девять
часов в пансион идти, а там все чужое, холодное,
строгое, гувернантки по понедельникам такие сердитые,
так и щемит, бывало, за душу, плакать хочется; пойдешь
в уголок и поплачешь одна-одинешенька, слезы скрываешь,-
скажут, ленивая; а я вовсе не о том и плачу, бывало,
что учиться надобно. Ну, что ж? я привыкла, и потом,
когда выходила из пансиона, так тоже плакала, прощаясь
с подружками. Да и нехорошо я делаю, что живу в
56
тягость обоим вам. Эта мысль - мне мученье. Я вам откровенно
говорю все это, потому что привыкла быть с
вами откровенною. Разве я не вижу, как Федора встает
каждый день раным-ранехонько, да за стирку свою принимается
и до поздней ночи работает? - а старые кости
любят покой. Разве я не вижу, что вы на меня разоряетесь,
последнюю копейку ребром ставите да на меня ее
тратите? не с вашим состоянием, мой друг! Пишете вы,
что последнее продадите, а меня в нужде не оставите. Верю,
друг мой, я верю в ваше доброе сердце - но это вы
теперь так говорите. Теперь у вас есть деньги неожиданные,
вы получили награждение; но потом что будет, потом?
Вы знаете сами - я больная всегда; я не могу так
же, как и вы, работать, хотя бы душою рада была, да и
работа не всегда бывает. Что же мне остается? Надрываться
с тоски, глядя на вас обоих, сердечных. Чем я могу
оказать