т радости. Впрочем, несмотря
на волнение мое, я заметила, что в Покровском все-
таки оставалось какое-то смущение и принуждение.
Кажется, он не мог надивиться моему увлечению, моему
2 Заказ 1308
33
восторгу, такой внезапной, горячей, пламенной дружбе.
Может быть, ему было только любопытно сначала; впоследствии
нерешительность его исчезла, и он, с таким
же простым, прямым чувством, как и я, принимал мою
привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание
и отвечал на все это тем же вниманием, так же
дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как
родной брат мой. Моему сердцу было так тепло, так
хорошо!.. Я не скрывалась, не таилась ни в чем; он все
это видел и с каждым днем все более и более привязывался
ко мне.
И право, не помню, о чем мы не переговорили с ним
в эти мучительные и вместе сладкие часы наших свиданий,
ночью, при дрожащем свете лампадки и почти у самой
постели моей бедной больной матушки?.. Обо всем,
что на ум приходило, что с сердца срывалось, что просилось
высказаться,- и мы почти были счастливы... Ох,
это было и грустное и радостное время - все вместе;
и мне и грустно и радостно теперь вспоминать о нем.
Воспоминания, радостные ли, горькие ли, всегда мучительны;
по крайней мере так у меня; но и мучение это
сладостно. И когда сердцу становится тяжело, больно,
томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят
его, как капли росы в влажный вечер, после жаркого
дня, свежат и живят бедный, чахлый цветок, сгоревший
от зноя дневного.
Матушка выздоравливала, но я еще продолжала сидеть
по ночам у ее постели. Часто Покровский давал
мне книги; я читала, сначала чтоб не заснуть, потом
внимательнее, потом с жадностию; передо мной внезапно
открылось много нового, доселе неведомого, незнакомого
мне. Новые мысли, новые впечатления разом,
обильным потоком прихлынули к моему сердцу. И чем
более волнения, чем более смущения и труда стоил мне
прием новых впечатлений, тем милее они были мне, тем
сладостнее потрясали всю душу. Разом, вдруг, втолпились
они в мое сердце, не давая ему отдохнуть. Какой-
то странный хаос стал возмущать все существо мое.
Но это духовное насилие не могло и не в силах было
расстроить меня совершенно. Я была слишком мечтательна,
и это спасло меня.
Когда кончилась болезнь матушки, наши вечерние
свидания и длинные разговоры прекратились; нам удавалось
иногда меняться словами, часто пустыми и малозначащими,
но мне любо было давать всему свое
34
значение, свою цену особую, подразумеваемую. Жизнь
моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива.
Так прошло несколько недель...
Как-то раз зашел к нам старик Покровский. Он долго
с нами болтал, был не по-обыкновенному весел, бодр,
разговорчив; смеялся, острил по-своему и наконец разрешил
загадку своего восторга и объявил нам, что ровно
через неделю будет день рождения Петеньки и что
по сему случаю он непременно придет к сыну; что он
наденет новую жилетку и что жена обещалась купить
ему новые сапоги. Одним словом, старик был счастлив
вполне и болтал обо всем, что ему на ум попадалось.
День его рождения! Этот день рождения не давал
мне покоя ни днем, ни ночью. Я непременно решилась
напомнить о своей дружбе Покровскому и что-нибудь
подарить ему. Но что? Наконец я выдумала подарить
ему книг. Я знала, что ему хотелось иметь полное собрание
сочинений Пушкина, в последнем издании, и я решила
купить Пушкина. У меня своих собственных денег
было рублей гридцать, зарабо
на волнение мое, я заметила, что в Покровском все-
таки оставалось какое-то смущение и принуждение.
Кажется, он не мог надивиться моему увлечению, моему
2 Заказ 1308
33
восторгу, такой внезапной, горячей, пламенной дружбе.
Может быть, ему было только любопытно сначала; впоследствии
нерешительность его исчезла, и он, с таким
же простым, прямым чувством, как и я, принимал мою
привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание
и отвечал на все это тем же вниманием, так же
дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как
родной брат мой. Моему сердцу было так тепло, так
хорошо!.. Я не скрывалась, не таилась ни в чем; он все
это видел и с каждым днем все более и более привязывался
ко мне.
И право, не помню, о чем мы не переговорили с ним
в эти мучительные и вместе сладкие часы наших свиданий,
ночью, при дрожащем свете лампадки и почти у самой
постели моей бедной больной матушки?.. Обо всем,
что на ум приходило, что с сердца срывалось, что просилось
высказаться,- и мы почти были счастливы... Ох,
это было и грустное и радостное время - все вместе;
и мне и грустно и радостно теперь вспоминать о нем.
Воспоминания, радостные ли, горькие ли, всегда мучительны;
по крайней мере так у меня; но и мучение это
сладостно. И когда сердцу становится тяжело, больно,
томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят
его, как капли росы в влажный вечер, после жаркого
дня, свежат и живят бедный, чахлый цветок, сгоревший
от зноя дневного.
Матушка выздоравливала, но я еще продолжала сидеть
по ночам у ее постели. Часто Покровский давал
мне книги; я читала, сначала чтоб не заснуть, потом
внимательнее, потом с жадностию; передо мной внезапно
открылось много нового, доселе неведомого, незнакомого
мне. Новые мысли, новые впечатления разом,
обильным потоком прихлынули к моему сердцу. И чем
более волнения, чем более смущения и труда стоил мне
прием новых впечатлений, тем милее они были мне, тем
сладостнее потрясали всю душу. Разом, вдруг, втолпились
они в мое сердце, не давая ему отдохнуть. Какой-
то странный хаос стал возмущать все существо мое.
Но это духовное насилие не могло и не в силах было
расстроить меня совершенно. Я была слишком мечтательна,
и это спасло меня.
Когда кончилась болезнь матушки, наши вечерние
свидания и длинные разговоры прекратились; нам удавалось
иногда меняться словами, часто пустыми и малозначащими,
но мне любо было давать всему свое
34
значение, свою цену особую, подразумеваемую. Жизнь
моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива.
Так прошло несколько недель...
Как-то раз зашел к нам старик Покровский. Он долго
с нами болтал, был не по-обыкновенному весел, бодр,
разговорчив; смеялся, острил по-своему и наконец разрешил
загадку своего восторга и объявил нам, что ровно
через неделю будет день рождения Петеньки и что
по сему случаю он непременно придет к сыну; что он
наденет новую жилетку и что жена обещалась купить
ему новые сапоги. Одним словом, старик был счастлив
вполне и болтал обо всем, что ему на ум попадалось.
День его рождения! Этот день рождения не давал
мне покоя ни днем, ни ночью. Я непременно решилась
напомнить о своей дружбе Покровскому и что-нибудь
подарить ему. Но что? Наконец я выдумала подарить
ему книг. Я знала, что ему хотелось иметь полное собрание
сочинений Пушкина, в последнем издании, и я решила
купить Пушкина. У меня своих собственных денег
было рублей гридцать, зарабо